Именно в этот момент из толпы, словно акула на запах крови, выплывает Элоиза де Картьер. На её лице играет маска сладчайшей, ядовитой жалости.

— Марго, дорогая! Боже мой, я едва узнала! — её голос, нарочито громкий, режет воздух. Половина ближайших гостей оборачивается. — В чём это ты? Это… платье из гардероба твоей покойной матушки? Как трогательно, что ты хранишь память, но, милая, сейчас совсем другие фасоны! Неужто в Молоте платят так скверно?

Каждое слово словно идеально отточенная стрела. Она не атакует газету. Она атакует меня как женщину. Это её поле, её оружие. Я на мгновение теряю дар речи, оглушённая наглостью удара.

Но я не смотрю на неё. Я смотрю на барона де Верни и когда она заканчивает, в зале повисает сладострастная тишина. Все наверняка ждут слёз или бегства.

Я делаю маленький шаг вперёд и произношу уверенно:

— Видите, барон? — говорю я, глядя только на него. — Они всё ещё обсуждают фасоны. Интересно, какое платье выберет мадам де Ланкр, когда цифры из её бухгалтерской книги напечатают на первой полосе и расклеят на каждом углу? Думаю, чёрный бархат будет кстати.

Я не ответила Элоизе. Я проигнорировала её, как назойливую муху, и ударила на уровень выше — в кошелёк и в страх перед публичным позором. Барон де Верни бледнеет. Элоиза застывает с открытым ртом, её маска трескается, обнажая чистую злобу.

И тут из-за колонн выходят они. Инспектор Дейл и двое людей в строгих костюмах. Их лица непроницаемы. Они идут прямо ко мне. Музыка не смолкает, но вокруг нас возникает островок гробовой тишины.

Инспектор Дейл останавливается. Его глаза, холодные как сталь, скользят по моему платью без эмоций.

— Маргарита Вивьер. Вы задержаны за попытку шантажа и распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь членов Совета Пароходства. Просим проследовать с нами.

В зале слышится приглушённый вздох. Шок. Зрелище стало ещё интереснее.

Я не двигаюсь. Смотрю на Дейл, потом обвожу взглядом круг жадных лиц.

— Конечно, — говорю я тихо, но чётко. — Арест баронессы Вивьер, пришедшей на бал в платье покойной матери, чтобы задать вопрос о коррупции, важнейшее дело для стражи, — намеренно приукрашиваю я. — Я уверена, гильдия грузчиков с нетерпением ждёт отчёта. Особенно в свете вчерашнего ареста издателя “Молота”. Какой последовательный подход.

Я протягиваю руки. Взгляд устремлён не на Дейл, а в пространство за его головой, где у служебной двери стоят Томас и Лео.

— Пожалуйста, — добавляю почти вежливо. — Не затрудняйте себя. Я готова. Только учтите, что задерживаете вы не только женщину в смешном платье. Вы задерживаете заголовок для завтрашнего утреннего выпуска.

В глазах Дейл мелькает не гнев, а острая досада. Этот арест вышел слишком публичным. И я, в своём уродливом сиреневом платье, написала для него сценарий.

Меня берут под руки. Я не сопротивляюсь. Позволяю вести к выходу, оставляя за спиной гул возбуждённых голосов и ледяной взгляд Элоизы.

И пока меня ведут через террасу, я прислушиваюсь. Жду.

И вот он долгожданный звук. Сперва один хриплый окрик со стороны служебного входа: «Братцы! Барышню Вивьер забрали!» Потом второй, молодой и яростный: «Стража арестовала баронессу! На балу!»

Их голоса глохнут, заглушённые музыкой и стенами особняка, но семя брошено. Эхо этого крика уже не остановить. Я вижу, как инспектор Дейл слегка поворачивает голову в сторону шума, и его челюсть напрягается. Публичный скандал, которого он, несомненно, хотел избежать, разрастается прямо у служебного входа.

Но он профессионал. Его пальцы лишь крепче сжимают мой локоть, направляя к ожидающему у подъезда закрытому экипажу.

Экипаж инспектора Дейл чёрный, с непрозрачными окнами. Меня грубо вталкивают внутрь. Дверца захлопывается с глухим стуком. Но не успевает кучер тронуть лошадей, как снаружи раздаётся резкий, командный оклик.

— Остановите! По распоряжению герцогини!

Экипаж дёргается и замирает. Я слышу приглушённые голоса за дверцей. Голос Дейл сейчас резкий, отрывистый. Другой голос кажется, старческий, сухой, без эмоций, словно диктующий протокол.

— …неприемлемый шум у служебного входа, инспектор. Герцогиня требует немедленно удалиться. Всех.

— Это официальное задержание! — возражает инспектор.

— Официальное задержание не предполагает воплей на задворках. Вы компрометируете дом. Или вы уедете сейчас, тихо, без этого экипажа, или я вызову личную охрану герцогини и мы решим этот вопрос силой. А завтра ваш начальник будет объясняться с её светлостью. Выбор за вами.

Молчание длиться не очень долго, а потом звучит скрип открываемой дверцы. Лицо инспектора Дейл, появившееся в проёме бледное от ярости.

— Выходите. Вы свободны. На сегодня. Но это не конец.

Я выхожу. На гравии передо мной стоит невзрачный пожилой мужчина в скромном, но безупречно чистом чёрном сюртуке.

— Вам повезло, что кухонный мальчишка побежал не к стражникам, а ко мне, — говорит он без предисловий. — Шум и скандалы это убытки. Герцогиня их не терпит. Вас просят удалиться. Тихо. Через сад. И никогда больше не появляться здесь.

Томас и Лео выскальзывают из темноты. Мы молча уходим через тёмный парк. Никаких карет. Никаких благородных рыцарей. Только мы трое и унизительное осознание: меня вышвырнули, как назойливую попрошайку.

По дороге в типографию Томас хмуро бормочет:

— Этот старик… управляющий. Он что, за нас?

— Нет, — отвечаю я. Мои зубы стучат от холода и отдачи пережитых эмоций. — Он за тишину и порядок. Мы были угрозой порядку. Он её устранил самым быстрым способом. Сегодня мы были ему неудобны, но это нам только на руку.

В типографии нас встречает напряжённая тишина. Все ждут новостей. Я коротко рассказываю, как всё было.

— Значит, завтра они придут снова, — говорит миссис Элси, и в её голосе нет вопроса, только констатация.

— Придут, — соглашаюсь я. — Но теперь они знают, что тихо это сделать не выйдет. Благодаря вам, — киваю Томасу и Лео. — Ваш крик был тем, что их испугало.

Это важнее, чем кажется. Сила “Молота” всегда была в печатном слове. Но сегодня я увидела другую силу — силу публичного скандала, силу внимания. И силу тех, кого обычно не замечают: кухонного мальчишки, который решил побежать к управляющему, а не делать вид, что не видит; грузчиков, готовых орать под окнами.

Позже, уже за полночь, в кабинет осторожно входит старый курьер, Нильс. Он протягивает мне потрёпанный конверт без марки.

— Передали через мальчишку-разносчика. Велели вручить лично.

В конверте оказывается визитная карточка. « Мэтр Жерар Валон. Адвокат. Улица Юриспруденции, 14 ». На обороте каллиграфическим почерком выведено: « По рекомендации общего знакомого, озабоченного состоянием угольного рынка. Приём ежедневно с 10. Конфиденциальность гарантируется. Рекомендуется явиться до полудня. »

Наверняка это дело рук барона де Верни. А это значит, что приём всё-таки дал свои плоды.

Дверь в дом №14 из массивного дуба с чёрной железной фурнитурой. Меня встречает немолодая женщина в строгом платье и без слов проводит в приёмную, где на стенах нет картин, а находятся только рамки с дипломами и лицензиями. Воздух в помещении будто мёртв и прохладен.

Мэтр Жерар Валон появляется без звука. Он невысок, сух, одет в безупречный тёмно-серый пиджак.

— Мадемуазель Вивьер. Барон де Верни сообщил, что вы можете располагать информацией, способной дестабилизировать рынок угля. Я специализируюсь на урегулировании подобных дестабилизаций. Садитесь.

Голос у него сухой, шелестящий, как перелистывание сухих страниц. Я сажусь, чувствуя, как грубое сиденье кожаного кресла скрипит подо мной.

— У меня есть оригинальная бухгалтерская книга советника де Ланкра, — начинаю я без предисловий. — С суммами, схемами, именами. Я хочу обменять часть этой информации на освобождение Ашгара Торгара.