— Не знаю. Может, отец выгнал бы тебя. А я осталась бы с Исламом, ничего не подозревая. И была бы несчастна по-другому.

— Ты жалеешь, что все случилось именно так?

Я долго думала над ответом.

— Нет. Не жалею. Потому что тогда я была слабой. Жила чужой жизнью, чужими представлениями о счастье. А теперь… теперь я сильная. И свободная. Да, дорогой ценой. Но я не отдала бы эту силу обратно.

Она кивнула.

— Я тоже не жалею. О том, что все открылось. Жалею только о том, что причинила боль. Тебе, родителям. Себе. Но само падение… оно было необходимо. Чтобы я наконец увидела себя настоящую. И испугалась.

В ее словах была горькая мудрость, до которой нужно было дойти через страдание.

Наступил день, когда Халид пригласил меня на открытие своей мастерской. Небольшое мероприятие, только близкие друзья, несколько постоянных клиентов. Он волновался, поправлял вывеску, переставлял инструменты. Я помогала накрывать стол с угощениями.

Когда все собрались, он встал и сказал несколько слов. Благодарил тех, кто поддерживал. Потом его взгляд нашел меня в толпе.

— И отдельное спасибо человеку, который показал мне, что честность и упорство важнее любых денег. Кто научил не сдаваться, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

Все посмотрели на меня. Я покраснела, но улыбнулась. И в этот момент поняла, что мы с Халидом — не случайность. Мы были двумя людьми, которые прошли через свои испытания и теперь, очищенные, могли идти рядом, не мешая друг другу, а поддерживая.

После открытия, когда гости разошлись, мы остались вдвоем в чистой, пахнущей краской мастерской.

— Ну вот, — сказал он. — Мечта сбылась.

— Поздравляю. Я горжусь тобой.

— Спасибо. — Он помолчал. — Алия, я не буду торопить события. У тебя свой путь. Но я хочу, чтобы ты знала. Мои чувства к тебе — они серьезные. И я готов ждать. Столько, сколько нужно.

Я подошла к нему, посмотрела в его честные, чуть грустные глаза.

— Мне не нужно ждать. Мне нужно… идти. Рядом. Не спеша. И смотреть, что получится.

Он понял. Улыбнулся. И просто взял мою руку в свою. Теплую, сильную, рабочую руку. И этого было достаточно.

Весна вступила в свои права окончательно. Почки на деревьях, первая зелень на проталинах. Отец позвонил и сказал, что крыша на новом доме уже подведена. Пригласил приехать на следующей неделе, посмотреть.

Я приехала в субботу. Стройка кипела. Рабочие, шум, запах свежего дерева. Дом стоял, уже почти готовый, светлый, с большими окнами. Отец встретил меня на пороге — без дверей пока, только проем.

— Ну? Нравится?

— Очень.

Он провел меня внутрь. Комнаты были пустыми, но светлыми, залитыми солнцем. В моей будущей комнате было большое окно, выходящее в лес.

— Здесь тихо будет. И светло. Для писательницы самое то.

Я рассмеялась.

— Я еще не писательница.

— А кто же? Ты написала книгу. Значит, писательница.

Мы вышли на будущую веранду. Стояли, смотрели на просыпающийся лес. Было тихо, только птицы пели.

— Отец, — сказала я. — Спасибо. За все. За этот дом. За то, что поверил. В конце концов.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— Это я должен благодарить. За то, что ты осталась моей дочерью. Несмотря ни на что.

В этот момент из-за угла вышла мама, а за ней — Эльвира. Она шла медленно, но сама. Несла корзину с едой для рабочих. Увидев нас, улыбнулась — робко, но искренне.

И вот мы стояли вчетвером на пороге нового дома. Семья. Не идеальная, не цельная, со шрамами и трещинами. Но настоящая. Та, что прошла через огонь и не рассыпалась. А, может, стала только крепче.

Я посмотрела на их лица — на сосредоточенное лицо отца, на уставшее, но спокойное лицо матери, на осторожное, начинающее оживать лицо сестры. И поняла, что моя история — не только история предательства и мести. Это была история возвращения. Возвращения к себе. К своей семье. К жизни.

А где-то в городе в мастерской работал человек, который стал мне опорой. В издательстве, возможно, кто-то читал мою рукопись. На фабрике ждал мой станок. И в блокноте — пустые страницы для новой истории.

Я глубоко вдохнула воздух, пахнувший талым снегом и древесной смолой. Боль ушла. Осталась только память и сила, которую она дала. И тихая, уверенная радость от того, что впереди — целая жизнь. Моя жизнь. И я готова была прожить ее. Не как жертва. Не как судья. А просто как Алия. Которая выжила. Которая простила. Которая любит и будет любима.

И это был самый главный финал и самое важное начало.

Лето пришло неожиданно и властно. Однажды проснулась — и уже душно, с улицы доносится шум машин и запах нагретого асфальта. В городе стало тяжело дышать. Я с нетерпением ждала выходных, чтобы уехать в село, к отцу, на стройку нового дома. Там, на пригорке, еще чувствовалось дыхание леса, и вечера были прохладными.

Халид часто звал меня к себе в мастерскую. Теперь это было не просто гаражное помещение, а полноценный автосервис с вывеской «Мастерская Халида». Клиентов становилось все больше — по рекомендациям, по сарафанному радио. Он работал с утра до позднего вечера, но всегда находил время, чтобы отвезти меня домой после работы или просто позвонить, спросить, как дела.

Наши отношения были странными. Не дружба, но и не страсть. Что-то теплое и устойчивое, как прочный мост, построенный через бурную реку. Мы не говорили о чувствах, не строили планов. Просто были рядом. И этого хватало.

Однажды вечером мы сидели на стареньком диванчике в его крохотной каморке при мастерской. Пили чай с мятой, купленной у бабушек на рынке.

— Рукопись твою читал еще раз, — сказал Халид неожиданно. — Тот отрывок, что ты дала. Сильно. Мой друг, Саид, который в типографии работает, прочитал — аж прослезился. Говорит, у них начальница такая же была, жизнь сломала мужику.

Я смутилась. Делиться текстом с Халидом было одно. Но чтобы кто-то еще… Это было как выставить душу на всеобщее обозрение.

— Не надо было показывать…

— А почему? Правда же. И написано честно. Людям такое нужно. Чтобы знали — они не одни.

— А если узнают, что это про меня? Про нашу семью?

— Узнают — значит, судьба. И пусть знают. Ты же не соврала ничего. Все как было.

Он был прав. Но страх все равно сидел глубоко внутри. Страх осуждения, пересудов, жалости. Я ненавидела жалость больше всего.

Через несколько дней позвонил Руслан Беков. Голос его звучал оживленно.

— Алия, привет. Новости есть. Мой знакомый в издательстве заинтересовался вашей историей. Говорит, рынок сейчас такой литературы требует — правдивой, жесткой, про наши реалии. Хочет встретиться. Обсудить.

У меня перехватило дыхание.

— Встретиться? Со мной?

— Ну да. Он редактор. Серьезный мужик. Говорит, нужно немного доработать текст, привести в литературный вид. Но основа — мощная. Готовы?

Я посмотрела на свой блокнот, лежащий на столе. На обложке были пятна от чая и пометки на полях. Это была часть меня. Отдать ее в чужие руки…

— Готовы, — сказала я, пересилив дрожь в голосе.

— Отлично. Договоримся на следующей неделе. Я буду с вами, если нужно.

Я поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали. Это было по-настоящему страшно. Страшнее, чем идти в суд. Потому что в суде я защищалась. А здесь — открывалась.

В пятницу я поехала в село. Новый дом уже обрел форму. Стены оштукатурены, вставлены окна, положен черновой пол. Отец встретил меня на пороге в запыленных рабочих штанах, но с сияющими глазами.

— Заходи, смотри. Комнату твою уже грунтовкой покрыли. Завтра красить будем. Какой цвет хочешь?

Я прошлась по пустым, светлым комнатам. Эхо гулко отдавалось от стен. Здесь еще не было памяти. Ни хорошей, ни плохой. Чистый лист.

— Не знаю. Что-нибудь светлое. Теплое.

— Сделаем, — кивнул он. — Мать с Эльвирой в старом доме, вещи перебирают. Решаем, что брать, что нет. Иди к ним, помоги.