Зачем им это. Зачем ему — мне ломать жизнь. Зачем ей — сестре, которую я одевала и кормила. Почему нельзя было просто уйти. Или сказать. Зачем нужна была эта жестокая игра, где я — козел отпущения.

Рассвет пробивался сквозь пыльное окошко слабым серым светом. Я слышала первые звуки дома — кашель отца, скрип крана. Жизнь шла своим чередом. Моя жизнь кончилась вчера. А их — продолжалась. Без меня.

Дверь открылась. Вошла Эльвира с тарелкой каши. Она поставила ее на пол, бросила взгляд на меня. Ее лицо было свежим, отдохнувшим. Волосы убраны в аккуратный хвост. На ней было домашнее платье, но новое, с кружевами. И одна серьга. На левом ухе бирюза блестела. Правое ухо было пустым.

— Ешь, — сказала она коротко. — Отец хочет поговорить с тобой днем. Будь готова.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти.

— Ты серьгу потеряла, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, но четко.

Она замерла. Рука потянулась к правому уху, нащупала пустую мочку. На ее лице промелькнула паника.

— Где? Ты видела? — она начала оглядывать пол в каморке.

— Не здесь. В сенях, вчера вечером. Когда Ислам тебе волосы поправлял.

Она выпрямилась так, будто ее ударили плетью. Глаза стали огромными. В них был страх, но не раскаяние. Страх разоблачения.

— Ты ничего не поняла. Ты бредишь. Тебе показалось.

— Мне ничего не показалось. Я видела. Вы стояли близко. Он трогал тебя. А потом ты отпрянула и уронила серьгу.

Она вдруг наклонилась ко мне, ее лицо исказила злоба.

— Заткнись. Слышишь? Забудь, что видела. Иначе будет хуже. Для всех. Для матери особенно. Ты хочешь ее в гроб загнать?

— А что ты сделала с нашей сестрой? — спросила я тихо. — Ты уже загнала в гроб меня.

— Ты сама виновата! — выдохнула она с шипением. — Сама вызвалась! Я же не заставляла тебя! Ты могла просто молчать. А теперь сиди и молчи до конца.

Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Я слышала, как она торопливо шарит по сеням, ищет серьгу. Потом — быстрые шаги в дом.

Я не тронула кашу. Смотрела на луч света на стене. Теперь все было ясно. Кристально, мертвенно ясно. Это был сговор. Расчетливое, хладнокровное предательство. Они использовали мой порыв, мою готовность защитить ее, как ловушку. И захлопнули ее.

Теперь мне нужно было решить. Что делать с этим знанием.

Вариантов было мало. Сказать отцу? Он не поверит. Для него я уже падшая, лгующая женщина. А Эльвира — невинная жертва, которую я еще и оклеветать пытаюсь. Сказать матери? Ее разорвет надвое, она не выдержит. Ислам? Он только усмехнется.

Я была в ловушке один на один со своей правдой. И эта правда была бесполезной.

Днем пришел отец. Он стоял на пороге, не заходя внутрь. Смотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было уже того огненного гнева. Была усталая, тяжелая неприязнь.

— Встань. Пойдем в дом.

Я поднялась, отряхнула платье. Ноги были ватными. Я вышла в сени, за ним. Свет в доме резал глаза.

В гостиной сидела мама. Она смотрела на руки, сложенные на коленях, и не поднимала глаз. Эльвира стояла у окна, отвернувшись. Ислам сидел в отцовском кресле. Он выглядел спокойным, даже немного скучающим. Деловой человек, оторванный от неприятных семейных дрязг.

— Садись, — указал отец на табурет в центре комнаты.

Я села. Чувствовала себя подсудимой.

— Я общался с Исламом. Мы решили. Ты совершила тяжкий проступок. Опозорила наш дом и дом мужа. Но… — он тяжело вздохнул. — Ты наша кровь. Ислам не хочет публичного скандала. Для него это тоже удар по репутации.

Я посмотрела на Ислама. Он встретил мой взгляд равнодушно.

— Поэтому будет так, — продолжал отец. — Ты официально — больше не жена Ислама. Бракоразводную процедуру он возьмет на себя. Тихо. Без огласки. Тебя же… тебя мы отправим к тете Заре в горный аул. Там ты будешь жить. Помогать ей по хозяйству. Искать путь к искуплению. Ислам согласен не распространяться о причине, если ты будешь вести себя тихо и скромно.

Это был приговор. Изгнание подальше, с глаз долой. Чтобы не напоминало о позоре. А тетя Зара — суровая, молчаливая вдова, ее все побаивались. Жить у нее… это было как попасть в другую тюрьму.

— Ты согласна? — спросил отец.

Все смотрели на меня. Мама украдкой, со слезами на глазах. Эльвира — с затаенным любопытством. Ислам — с легким вызовом.

Я поняла, что мое согласие ничего не значит. Это просто формальность.

— А если я не согласна? — спросила я тихо.

Отец нахмурился.

— Тогда Ислам подаст на развод, указав настоящую причину. И тебя выставят из дома сегодня. Куда пойдешь? Кто тебя примет? Подумай.

Мне некуда было идти. Это была правда.

Я перевела взгляд на Ислама.

— А ты чего хочешь? — спросила я его прямо.

Он немного удивился, что я обращаюсь к нему.

— Я хочу сохранить лицо. И дать тебе шанс исправиться. Вдали от дурных влияний, — сказал он гладко. — Это милосердно с моей стороны.

Милосердие палача.

Я снова посмотрела на Эльвиру. Она не выдержала моего взгляда, отвернулась к окну. Ее рука снова потянулась к уху, к тому месту, где не хватало серьги.

— Хорошо, — сказала я, опуская голову. — Я согласна.

В комнате все разом выдохнули. Дело решено. Неудобную проблему упаковывали и отправляли на свалку.

— Собирай вещи. Завтра утром сосед Джамбулат отвезет тебя, — сказал отец и вышел, явно облегченный.

Мама заплакала в ладоши. Ислам встал, поправил рубашку.

— Я зайду вечером, привезу бумаги для подписи, — бросил он в воздух и направился к выходу.

Эльвира быстро пошла за ним, что-то шепча ему на ходу. Он кивнул, не оборачиваясь.

Я осталась сидеть на табурете в пустой комнате. Через несколько минут мама подошла, положила руку мне на плечо.

— Доченька… прости нас. Может, там… может, тебе будет спокойнее.

— Да, мама, — ответила я пустым голосом. — Наверное, будет спокойнее.

Спокойнее. Как в могиле.

Мне дали один старый чемодан. Коричневый, потрескавшийся, на одном замке. Мама, крадучись, сложила в него мои вещи. Платья, нижнее белье, два платка, теплую кофту. Она пыталась положить мою фотографию в серебряной рамке — ту, где я на выпускном. Я остановила ее руку.

— Не надо. Там не для фотографий место.

Она заплакала опять. Молча, просто слезы текли по щекам. Я обняла ее. Пахла она как всегда — домашним хлебом и лавандой. Этот запах был моим детством.

— Ты найдешь способ… написать мне? — прошептала она.

— Если смогу, — пообещала я, хотя не знала, как. У меня не было телефона. Денег тоже.

Она сунула мне в рукав платья свернутую бумажку. Я почувствовала шуршание.

— Это немного. На самое необходимое. Спрячь.

Это были деньги. Я кивнула, не глядя. Рисковать ей было нельзя.

Вечером приехал Ислам. Я уже была в своей каморке — туда привели меня для подписания бумаг. Он вошел один, с папкой в руках. Поставил на табурет листы.

— Здесь твое заявление о согласии на развод по обоюдному желанию. Здесь — отказ от имущественных претензий. Подпишешь тут и тут.

Он протянул ручку. Я взяла, но не сразу подписала.

— Ты доволен? — спросила я, глядя на бумаги. Буквы расплывались.

— Это не про удовольствие. Это про необходимость. Ты сама все разрушила.

— Я? — я подняла на него глаза. — Я разрушила?

Он нахмурился.

— Не начинай, Алия. Подписывай. И будем считать, что страница перевернута.

— А что будет с Эльвирой? — спросила я прямо. — Ты ведь ее не бросишь. После всего, что вы сделали.

Он помолчал. Потом усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Не твоя забота. Эльвира — невинная жертва в этой истории. Ее нужно беречь. Я позабочусь.

Его слова были как удар по лицу. Невинная жертва. Та, которая спит с мужем сестры.

— Как долго это длилось? — спросила я. Мне вдруг отчаянно захотелось знать. Чтобы боль была конкретной, измеримой.

— Алия, не унижай себя.

— Скажи. Я уже унижена до конца. Мне все равно.