Но теперь я знала наверняка — они боятся. Их голос выдавал животный, панический страх. Значит, я ударила точно. Значит, их идиллия дала трещину. И эту трещину можно было расширить.

Я посмотрела на спящий дом тети Зары. Я не могла подвергать ее опасности. Если Ислам найдет меня здесь, он принесет сюда скандал, возможно, даже насилие.

Утром я рассказала тете о звонке. Она выслушала молча, попивая чай.

— Значит, пора уезжать, — сказала она просто.

— Куда? — спросила я без надежды.

— В город. Прятаться на виду. У Халида есть друзья. Снимаешь комнату. Устраиваешься на работу. И продолжаешь свою войну, если надо. Но отсюда тебе уже не достать до них. А они до тебя — запросто.

Город. Это слово звучало как приговор и как спасение одновременно. Там я была никем. Бездомной изгнанницей. Но там я была ближе к эпицентру. Там я могла действовать.

— Я не хочу вас подводить, — сказала я.

— Ты меня не подведешь. Ты выживешь. Это и будет лучшей благодарностью. Собери вещи. Я поговорю с Махмудом.

Через два часа Халид был во дворе. Он уже все знал.

— У меня есть вариант, — сказал он. — Подруга моей сестры сдает комнату в общежитии при фабрике. Девушки там живут, в основном приезжие. Никто лишних вопросов не задает. Работу можно найти на той же фабрике. Нелегкую, но честную.

Это был выход. Не лучший, но выход.

Я собрала свой чемодан. Положила туда немного одежды, флешку, зарядки, деньги. Розовый телефон оставила на дне тумбочки — он свое отслужил.

Прощаясь с тетей Зарой, я вдруг расплакалась. Впервые за все время. Не от боли, а от благодарности. Она обняла меня сухими, сильными руками.

— Не сгибайся. И не озлобляйся. Помни, кто ты есть на самом деле. Не дай им это украсть.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы сели в ниву Халида. Я смотрела в заднее стекло, как когда-то смотрела на родной дом. Дом тети Зары уменьшался, растворялся в скалах. Мое последнее убежище.

Теперь — вперед. В хаос, который я сама и создала. Навстречу их гневу и своей неизвестной судьбе. С одним оружием — правдой, которая уже начала жечь им души.

Город встретил меня серым дождем и запахом бензина. Халид довез до проходной фабрики — длинного унылого здания из рыжего кирпича. Свистки, гудки, толпы людей в одинаковой синей спецодежде.

Комната в общежитии была на четвертом этаже. Две кровати, два шкафчика, стол у окна. Обои в пятнах, линолеум стертый до дыр. Но чисто. Моя соседка, Лейла, оказалась круглолицей веселой девушкой из дальнего аула. Она работала здесь третий год.

— Место не сахар, но жить можно, — сказала она, помогая мне разложить вещи. — Главное — начальство не злить и график соблюдать. Работа тяжелая, но платят исправно.

Я кивала, почти не слыша слов. Гул города за окном давил на виски. После горной тишины это был настоящий адский шум.

На следующий день меня оформили. Дали спецовку, ботинки, пропуск. Цех пошива спецодежды. Бесконечные ряды швейных машин. Грохот, мерцание ламп дневного света, запах ткани и масла. Меня посадили за оверлок — обрабатывать края брюк. Старая женщина, мастер смены, показала за пять минут, что делать. Потом оставила одну.

Руки помнили движения — я ведь шила дома, себе и сестре. Но здесь нужна была не аккуратность, а скорость. Ноги давили на педаль, игла бешено стучала, ткань уползала из-под пальцев. К концу смены глаза слипались от усталости, спина ныла, а в ушах стоял звон.

Я возвращалась в комнату, ела что-то наскоро и падала на кровать. Не было сил даже думать о мести, о записи, об Исламе. Была только животная усталость и сон, как черная яма.

Так прошла неделя. Я стала автоматом. Вставала по звонку, шла в столовую, работала, возвращалась, спала. Лейла пыталась разговаривать, звала в магазин, но я отмахивалась. Мне нужно было стать невидимкой. Рабочей силой без лица и прошлого.

Но однажды вечером, когда Лейла ушла на свидание, я достала телефон. Села на кровать у окна и зашла в соцсеть через фантомный профиль Дианы.

Тишина. В профиле Эльвиры — ни новых фото, ни постов. Как будто ее заморозили. Зато в профилях общих знакомых кипела жизнь. И шепот. Я читала между строк.

Одна девушка, Сабина, выложила фото с семейного чая. Подпись — Как хорошо, когда родные вместе, несмотря на все бури. На фото были ее родители, брат. И на заднем плане, с размытым лицом, — Эльвира. Сидела с опущенной головой.

Другой, дальний родственник, написал статус — Честь семьи — не пустые слова. Иногда нужно жестко чистить свое дерево, чтобы гнилая ветка не погубила весь ствол. Кто-то в комментариях спросил — намек понятен, соболезную. Он ответил — Не мне судить, но факты есть факты.

Значит, волны пошли. Правда, пусть и в искаженном виде, просачивалась наружу. Руслан, видимо, не стал молчать. Или отец, в ярости, не смог скрыть причину скандала.

Потом я наткнулась на комментарий под старой фотографией Ислама. Кто-то из его партнеров написал — Ислам, брат, когда на стройку заедешь? Дело ждет. А кто-то другой ответил ему уже ниже — Не жди, он, говорят, надолго в отъезде. Личные проблемы.

Значит, Ислам тоже схлопотал. Возможно, отец выгнал его из дома или разорвал деловые отношения. Или и то, и другое.

У меня не было чувства торжества. Была усталая пустота. Да, я нанесла удар. Но их мир не рухнул. Он лишь дал трещину. Они все еще там — в своих домах, со своими связями. А я здесь, в комнатке с пятнами на обоях, с мозолями на пальцах.

Я вышла из аккаунта и легла лицом в стену. Завтра снова в цех. Снова эти брюки. Бесконечная серая лента дней.

Но судьба, видимо, решила, что мне рано впадать в спячку.

Через два дня, когда я возвращалась со смены, у проходной меня окликнули.

— Алия? Алия Мусаева?

Я обернулась. У ворот стоял молодой парень в кожанной куртке. Незнакомый. Но взгляд у него был цепкий, неприятный.

Я сделала вид, что не слышала, и пошла быстрее к общежитию.

— Подожди! — он догнал меня за углом, схватил за локоть. — С тобой поговорить нужно.

Я вырвала руку.

— Я вас не знаю. Отстаньте.

— А я тебя знаю. Ты та самая, из-за которой весь сыр-бор в семье Мусаевых. — Он ухмыльнулся. — Красивая, я погляжу. Не то что сестренка твоя, истеричка.

Холод прошел по спине. Кто он? Откуда?

— Что вам нужно?

— Информация нужна. Для одного уважаемого человека. Он хочет понять, насколько ты… опасна. И насколько правдива твоя история.

— Передайте этому человеку, что он скоро все поймет сам, — бросила я и рванула к подъезду.

Он не стал преследовать, только крикнул вдогонку:

— Подумай! Может, стоит договориться! Цена хорошая!

Я влетела в подъезд, прижалась спиной к стене лифта. Сердце колотилось как бешеное. Они уже ищут меня. И не только чтобы запугать. Чтобы купить молчание. Ислам, наверное, через своих людей вышел на меня. Или отец. Неважно.

В комнате я задвинула щеколду и села на кровать. Руки тряслись. Теперь я была как дичь на охоте. Общежитие — не крепость. Меня могли найти здесь. Вытащить. Угрожать. Или подкупить соседку Лейлу, чтобы та что-то подсыпала в еду.

Паника подступала комом к горлу. Я закрыла глаза, дышала глубоко, как меня учила тетя Зара. Глубокий вдох. Медленный выдох.

Нет. Я не позволю им снова загнать меня в угол. Если они нашли меня — значит, я стала для них по-настоящему опасной. Значит, трещина в их мире расширяется.

Нужно было действовать. Не обороняться, а наступать. Но как? У меня не было ресурсов. Только телефон, флешка и ярость.

Я вспомнила про парня у ворот. Один уважаемый человек. Кто это? Может, сам Руслан? Или кто-то из его окружения, кто хочет докопаться до сути? Или, что хуже, человек Ислама, который проверяет почву для расправы?

Я достала телефон. Зашла в анонимную почту. Написала на адрес Руслана. Кратко.

Меня уже ищут. Предлагали деньги за молчание. Значит, ваша невеста и ее друг боятся. Боятся правды. Проверьте сами, где сейчас Ислам и что он делает. И решайте, хотите ли вы связать свою жизнь с этой семьей.