Он вздохнул, как уставший взрослый с капризным ребенком.

— Несколько месяцев. После того как ты начала вечно ходить в мечеть и читать свои книги. Стала скучной, если честно. А Эльвира… она живая. Она умеет смеяться.

Так вот в чем дело. Я стала скучной. Недостаточно живой для него. Моя вера, моя попытка жить правильно — это было ошибкой.

— И этот спектакль с телефоном… это был чей план? Твой?

Он помолчал.

— Это был выход. Случайный, но удачный. Она испугалась, когда отец нашел телефон. А ты… ты, как всегда, бросилась спасать. Это было предсказуемо. Мы просто использовали момент.

Мы. Это слово прозвучало как соучастие. Они уже были мы.

— Значит, ты знал, что она подставит меня. И поддержал ее.

— Я поддержал то, что сохранит честь семьи в глазах отца. И даст нам шанс. Тебе же будет спокойно в горах. Ты всегда говорила, что любишь тишину.

Ирония была ядовитой. Я смотрела на него и вдруг не видела того мужчину, за которого вышла замуж. Передо мной был чужой. Хитрый, жестокий и удобно устроившийся в своей лжи.

Я наклонилась и подписала бумаги. Размашисто, не глядя. Алия Мусаева. В последний раз под этим именем.

Он забрал листы, проверил подписи. Сложил в папку.

— Машина приедет за тобой в шесть утра. Не задерживай. И… — он заколебался. — Не пытайся что-то доказать отцу. Он не поверит. Только хуже сделаешь себе и матери.

Он ушел. Больше я его не видела.

Ночь была самой длинной в моей жизни. Я не спала. Смотрела в темноту и перебирала в памяти все моменты. Как он задерживался на работе, когда Эльвира гостила у нас. Как они смеялись вместе над анекдотами, которые я не понимала. Как она спрашивала его совета по любому поводу. Как он покупал ей маленькие подарки — новую помаду, браслетик. Говорил — ну ты же как сестра.

Я была слепой. Доверчивой и глупой.

Под утро я услышала шаги во дворе. Не отец — его тяжелая поступь была мне знакома. Это были легкие, быстрые шаги. Эльвира.

Она приоткрыла дверь и просунула руку. В ней был тот самый розовый телефон.

— На, — прошептала она. — Бери.

— Зачем? — не пошевелившись, спросила я.

— Чтобы… чтобы у тебя было средство связи. Мало ли. Тетя Зара — она в глуши полной. Там даже сеть плохо ловит. Но все же.

Это было так странно. Сначала подставить, потом дать телефон. Я взяла его. Холодный пластик обжег пальцы.

— На нем все еще… переписка? — спросила я.

— Нет. Я все удалила. Полностью. Чистый. — она помолчала. — Алия… я…

— Не надо, — прервала я ее. — Ничего не надо говорить. Просто уйди.

Она задержалась на секунду. Потом дверь тихо закрылась.

Я включила телефон. Батарея была почти пуста. Я пролистала галерею — пусто. Контакты — пусто. Сообщения — пусто. Но в заметках было одно сохраненное. Просто цифра. 78.

Я не поняла что это. Но оставила. Выключила телефон и спрятала глубоко в карман платья, поверх денег от матери.

Наступило утро. В шесть во двор заехала старая нива Джамбулата. Я вышла с чемоданом. Отец стоял на крыльце, курил. Он не посмотрел на меня. Мама стояла в дверях, лицо в платке. Она не ревела, просто смотрела. Эльвиры не было видно.

Я подошла к отцу.

— Прощай, отец.

Он кивнул, не отрывая глаз от сигареты.

— Веди себя достойно там. Не позорь нас дальше.

Больше слов не было. Я села на заднее сиденье нивы. Джамбулат, пожилой сосед, смотрел на меня с жалостью. Он что-то пробормотал — не разобрать — и тронулся.

Я смотрела в заднее стекло. Дом уменьшался. Мама махнула рукой один раз. Потом отвернулась и ушла внутрь. И тут в окне на втором этаже я увидела ее. Эльвиру. Она стояла и смотрела на отъезжающую машину. И в тот момент, когда дом почти скрылся за поворотом, она подняла руку и… помахала. Не как родной человек. А как будто прощалась с чем-то надоевшим. С проблемой, которую наконец-то удалось решить.

И на ее правом ухе, в утреннем солнце, блеснули две бирюзовые серьги. Целый комплект.

Значит, она нашла вторую. В сенях. После нашего разговора.

Я отвернулась от окна. Дорога вилась в гору. Дом исчез. Впереди были только скалы, туман и неизвестность.

А в кармане у меня лежал телефон — немой свидетель и оружие, которое она сама мне вручила. И цифра 78, смысла которой я не знала.

Но я знала одно. Это еще не конец.

Дорога в горы заняла четыре часа. Последний час мы ехали по грунтовке, которая больше походила на тропу для коз. Скалы нависали с одной стороны, с другой — обрыв. Джамбулат молчал все время. Иногда только вздыхал. Он был из того поколения, которое не лезет в чужие дела. Но его молчаливая жалость висела в машине густым туманом.

Аул оказался не аулом, а хутором. Пяток старых каменных домов, прилепившихся к склону. Крыши из шифера, кривые заборы. Ни магазина, ни школы. Только ветер гулял по пустынным улицам.

Дом тети Зары стоял на самом краю, у самого леса. Низкий, длинный, с крошечными окнами. Из трубы шел дымок.

Джамбулат остановил машину, помог вытащить чемодан.

— Вот. Будь здорова, — сказал он наконец, похлопал меня по плечу и быстро уехал, будто боялся, что его заставят зайти.

Я осталась одна с чемоданом у калитки. Дом смотрел на меня темными окнами. Я взяла чемодан и вошла во двор.

Он был удивительно чистым. Каждая тропинка посыпана гравием, дрова сложены в идеальную поленницу. Ни соринки.

Дверь открылась, прежде чем я успела постучать.

Тетя Зара. Я видела ее последний раз на своей свадьбе. Она почти не изменилась. Высокая, сухая, как щепка. Лицо изрезано морщинами, но глаза — молодые, острые, серые. Она смотрела на меня без улыбки, но и без неприязни. Просто смотрела, оценивая.

— Заходи, — сказала она голосом, похожим на скрип сухой ветки. — Чемодан оставь в сенях.

Я вошла. В доме пахло дымом, сушеными травами и чистотой. Полы были деревянные, выскобленные до белизны. Мебели мало — стол, лавки, сундук. На стене ковер и старый кинжал.

— Садись, — тетя Зара указала на лавку у стола. Сама села напротив, сложив на коленях руки. Руки у нее были рабочие, узловатые, с короткими ногтями. — Рассказывай, за что тебя прислали. Не всю историю, я ее уже слышала. Расскажи, что было на самом деле.

Я остолбенела. Я ждала упреков, молчаливого осуждения. Но не такого прямого вопроса.

— Что вы… что вы слышали? — проговорила я.

— Что ты вела себя недостойно. Переписывалась с мужчинами. Опозорила семью. И что муж тебя отверг, а отец изгнал, чтобы сохранить честь. — Она сказала это ровно, как будто читала сводку погоды. — Но я знаю твою мать. И я помню тебя девочкой. Ты на такое не способна. Значит, была причина. Или ты кого-то прикрыла.

У меня перехватило дыхание. Впервые за все эти дни кто-то усомнился в официальной версии. Кто-то, кто меня почти не знал.

Слезы подступили к горлу. Горячие, неожиданные. Я сжала зубы, чтобы не разреветься.

— Я прикрыла сестру, — выдохнула я. — Но это была ловушка. Она и мой муж… они были вместе. Они все подстроили.

Я ждала, что она ахнет, вскрикнет. Но тетя Зара лишь медленно кивнула, как будто услышала подтверждение своим догадкам.

— Эльвира. Да, на нее похоже. Похоже на ее мать — твою тетю по отцу. Та тоже была с хитринкой. — Она помолчала. — А муж твой — Ислам — он умный?

— Хитрый, — поправила я.

— Хитрый — это разновидность глупого. Умный не стал бы пачкаться в таком. — Она встала, подошла к печке, помешала что-то в котле. — Будешь жить здесь. Работы много. Дрова, вода, огород, корова. Справишься?

— Справлюсь, — сказала я, хотя не была уверена. У нас в доме была водопроводная вода.

— Свободы тут нет. До райцентра — сорок километров. Автобус раз в три дня. Но и контроля большого нет. Живи. Очухайся. — Она повернулась ко мне. — Одна просьба. Не приноси сюда свою боль. Не выливай ее на стены. Боль — она как ржавчина. Разъедает все вокруг. Носи ее в себе, пока не научишься с ней жить.