Ислам: — Не знаю. Что-то связанное с честью. Изменой. Она же такая благочестивая. Если ее в этом уличить… отец не простит никогда.

Эльвира (после паузы): — У меня есть идея. Но она рискованная.

Ислам: — Говори.

Эльвира: — Мой телефон. Там наши переписки. Не все, конечно, самые откровенные я удаляю. Но если… если отец найдет его. И прочитает.

Ислам: — Безумие. Он убьет тебя.

Эльвира: — Не убьет. Я скажу, что это не мой. Что это… Алин телефон. А я просто брала его пофотографировать.

Ислам (медленно): — И ты думаешь, он поверит?

Эльвира: — Поверит. Если ты его убедишь. Ты же для него авторитет. Сын, которого не было. А Алия… она же идеальная. Падение идеальной всегда шокирует сильнее. И он захочет в это поверить, лишь бы не верить в мой позор.

Ислам (молчит, потом): — А Алия? Она же не признается.

Эльвира: — Признается. Она меня защитит. Она всегда меня защищала. Это ее слабое место. Она не выдержит, если отец будет орать на меня. Она вступится. Я ее знаю.

Ислам: — Это… жестоко.

Эльвира (голос становится холодным): — А что, жить вот так — не жестоко? По отношению ко мне? По отношению к нам? Ты выбирай.

Дальше — долгая пауза. Потом звук поцелуя.

Ислам (тихо): — Хорошо. Попробуем. Но если что-то пойдет не так…

Эльвира: — Все пойдет так. Доверься мне.

На этом запись обрывалась.

Я сидела на валуне, и меня трясло. Не от слез, а от какой-то белой, чистой ярости. Теперь у меня было не просто знание. У меня было доказательство. Их голоса. Их мерзкий, расчетливый сговор.

Они все спланировали. Они как пауки сплели сеть, а я в нее попала, как муха. По своей же глупой доброте.

Я слушала запись снова и снова. Пока не выучила каждую интонацию. Пока ярость не переплавилась во что-то твердое и холодное. В решимость.

Я скачала все файлы — фото, видео, эту запись — обратно в телефон. Потом отвязала облако, сменила пароль на случайный набор цифр. Теперь это было только мое. Мое оружие.

Когда я спустилась с валуна, тетя Зара стояла у крыльца и смотрела на меня. Она видела мое лицо.

— Нашла что-то? — спросила она просто.

— Да, — ответила я. Мой голос прозвучал чужо, спокойно. — Нашла правду. Всю.

Она кивнула.

— И что теперь будешь делать с этой правдой?

— Не знаю, — сказала я честно. — Но теперь она моя.

Вечером я не могла есть. Тетя Зара не стала настаивать. Она пила чай, смотрела на огонь в печи.

— Зло, — сказала она вдруг, — часто думает, что оно умнее добра. Что оно может использовать доброту как ступеньку. И забывает, что правда — она тяжелая. Как булыжник. Ее можно спрятать в карман, но однажды она порвет этот карман и упадет на ноги тому, кто ее спрятал.

Она посмотрела на меня.

— Не торопись бросать этот булыжник. Прицелься. Чтобы наверняка.

Я сжала телефон в кармане. Он был теплым, как живой.

— Я не буду бросать, — прошептала я. — Я буду держать. Пока не придет время.

И впервые за многие дни я почувствовала не бессилие, а силу. Страшную, тихую силу того, кто больше не боится. Потому что ему уже нечего терять. И есть что отнять у тех, кто отнял у него все.

Прошла неделя с того дня, как я нашла записи. Я жила как в тумане. Руки делали свою работу — носили воду, доили корову, пололи грядки. А голова была там, в прошлом, в звуках их голосов. Я повторяла их разговор слово в слово. Каждую паузу. Каждую интонацию.

Тетя Зара заметила мое состояние. Но ничего не сказала. Просто однажды вечером поставила передо мной кружку горячего травяного чая с медом.

— Пьешь как лекарство. Медленно. Маленькими глотками, — сказала она.

Я послушалась. Сладкий, терпкий вкус разлился по телу. Стало чуть легче.

— Он всегда помогает? — спросила я.

— Нет. Но дает силы дождаться утра. А утро всегда приносит что-то новое.

Утро принесло гостя. Вернее, не гостя, а соседа. Старика Махмуда, о котором она говорила. Он пришел за солью — у него, видимо, закончилась.

Махмуд был низенький, сухонький, с бородой как из ваты. Но глаза — черные, живые, всевидящие. Он поздоровался с тетей Зарой, кивнул мне, внимательно посмотрел, но не стал спрашивать, кто я. Как будто уже все знал.

Пока тетя ходила за солью, он сидел на лавочке у крыльца и курил самокрутку. Молча. Потом кашлянул и сказал, глядя куда-то вдаль:

— Джамбулат говорил. Про тебя. Говорил, несправедливость большая вышла.

Я онемела. Не ожидала, что здесь, в горах, кто-то может что-то знать. И тем более — сочувствовать.

— Он… он что именно говорил? — осторожно спросила я.

— Что хорошую девушку в грязь втоптали. А настоящие грешники — те при параде ходят. — Он тяжело вздохнул. — Жизнь. Она часто кривая бывает. Но у нее длинная память. Зло, как плохой зуб — рано или поздно заболит.

Тетя Зара вышла, отдала ему пачку соли. Он поблагодарил, встал.

— Если что нужно — скажи. Мой внук, Халид, на машине раз в неделю приезжает. Молодой, с городом связан. Может, передать что надо. Или привезти.

Он ушел, оставив после себя запах табака и странное чувство — я не была одна. Кто-то еще знал правду. Или ее часть. Это меня и ободряло, и пугало.

Через три дня приехал Халид. Я увидела его, когда выносила мусор. Молодой парень, лет двадцати пяти, на старой, но бойкой ниве. Он выгружал из багажника мешки с мукой, сахаром. Увидел меня, смутился, кивнул.

Тетя Зара позвала меня помочь. Мы переносили продукты в кладовку. Халид был сильным, молчаливым. Но когда наши руки случайно коснулись у мешка, он быстро отдернул свою, как обжегся.

Потом он пил чай с тетей на кухне. Я слышала обрывки разговора. Он работал в городе в автомастерской. Привозил деду то, что нужно.

— Алия, — позвала меня тетя. — Принеси, пожалуйста, варенье из погреба.

Я спустилась в маленький прохладный погреб. Когда поднималась обратно с банкой, Халид стоял в сенях. Ждал, видимо. Он посмотрел на меня прямо.

— Дедушка говорил про вас. — Его голос был тихим, но уверенным. — Если вам нужно передать весть… или что-то еще. Я могу помочь. Без лишних вопросов.

— Почему? — спросила я. — Вы же меня не знаете.

— Знаю достаточно. Знаю, что такое ложное обвинение. Моего отца когда-то тоже оклеветали. Он два года не мог голову поднять, пока правда не всплыла. — Он помолчал. — Несправедливость надо исправлять. Или хотя бы пытаться.

В его словах не было жалости. Была твердая, мужская убежденность. И в этот момент что-то во мне дрогнуло. Я не была просто несчастной изгнанницей. Я стала человеком, которому предлагают помощь. Союзника увидели во мне.

— Спасибо, — сказала я. — Пока мне ничего не нужно. Но… я запомню.

Он кивнул и ушел к машине.

Вечером я сидела на своем валуне. Телефон был в руках. Я думала о Халиде. О его предложении. Могла ли я доверять? А если это ловушка? Нет, это глупо. Зачем им строить такие сложные ловушки здесь, в глуши.

Я открыла галерею, снова посмотрела фото. Они не вызывали уже той дикой боли. Теперь это были улики. Доказательства. Я думала о том, как их использовать. Отправить отцу? Он мог не поверить, счесть подделкой. Выложить публично? Это уничтожило бы мать. Оскорбило бы отца настолько, что он мог отречься от меня навсегда, даже узнав правду.

Нужно было действовать точечно. Так, чтобы удар пришелся точно в цель. В Ислама и Эльвиру. Чтобы их собственная ложь их и задушила.