— Правда, что ли? — спросил он без предисловий.

Я кивнула, не в силах лгать ему в глаза. Пусть думает, что это я. Пусть.

Он медленно покачал головой.

— Я такого от тебя не ожидал. Ты, которая в мечеть каждую пятницу. Коран читает. А сама… с каким-то Львом.

Он произнёс это имя с таким отвращением, что меня передёрнуло.

— Ислам… — начала я, но он резко поднял руку.

— Молчи. Твой отец сказал — ты больше не моя жена. Пока не будет покаяния. Пока я не решу.

Он подошёл ближе, наклонился. Его дыхание пахло мятной жвачкой.

— Зачем, Аля? У тебя же всё было. Я, дом, уважение. Тебе мало?

В его глазах читалось что-то ещё, помимо гнева. Раздражение? Нервозность? Я не поняла тогда.

— Мне жаль, — выдавила я.

— Жаль, — повторил он без выражения. — Сиди тут. И подумай о своём поведении. Отец прав — позор на весь род. Мне теперь в глаза людям смотреть стыдно.

Он развернулся и ушёл. Дверь снова закрыли. Но в этот раз я слышала, как он говорил с отцом уже спокойнее, убедительнее.

— Не волнуйтесь. Я разберусь. Если это правда её телефон — значит, будет нести ответственность. Я своё решение объявлю позже.

И потом, уже совсем тихо, но я поймала обрывок:

— …Эльвира бедная, вся в истерике, боится теперь даже на улицу выйти…

Их голоса затихли. Наступила ночь. В комнате стало холодно. Я закуталась в одеяло, но оно не грело. Из-за стены доносился смех — включённый телевизор в доме. Кто-то смотрел комедию. У них там была жизнь. А я здесь, в темноте, с чужим грехом на душе.

Под утро я наконец заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от страха и от стыда, которого не должно было быть. Но больше всего — от жуткого, ледяного одиночества. Будто меня вырезали из большой теплой картины и выбросили на мороз. И все, кто был на той картине, отвернулись.

На третий день мне принесли еду. Не мама — ей, видимо, запретили. Эльвира. Она поставила на пол миску с супом и лепешку. Стояла в дверях, пряча глаза.

— Спасибо, — прошептала я. Голос мой был хриплым от молчания.

Она кивнула, но не уходила. Переминалась с ноги на ногу. Смотрела куда-то в угол, где лежала паутина.

— Как… как ты? — спросила она наконец.

— Живу, — сказала я и попробовала суп. Он был пересолен. Мама никогда так не делала.

Наступила неловкая тишина. Она должна была уйти, но не уходила. Будто ждала чего-то.

— Отец… он очень зол, — проговорила она быстро. — Говорит, нужно созвать старейшин. Решать твою судьбу. Ислам настаивает на скором решении.

Я почувствовала, как холодеет внутри. Созвать старейшин — это уже публично, навсегда. Пятно на всю жизнь.

— Почему ты сказала, что это мой телефон? — спросила я тихо, не глядя на нее.

Она вздрогнула.

— Я… я испугалась. Ты же видела его. Он бы убил меня. А тебя… тебя он просто проучит. Ты же старшая. Ты сильная.

В ее голосе звучали заученные, чужие слова. Как будто она повторяла чью-то мысль.

— Я не сильная, — сказала я просто. — Мне страшно.

Она вдруг присела на корточки передо мной. Ее лицо стало живым, умоляющим.

— Аля, послушай. Нужно продержаться немного. Я все улажу. Я поговорю с… с ним. Он все поймет. Он же хороший, в глубине души. Потом… потом можно будет все объяснить. Скажем, что это была шутка. Или что телефон действительно взломали. Главное — сейчас не горячиться.

— С кем поговоришь? — уточнила я.

Она заморгала, отводя взгляд.

— Ну… с отцом. Когда он остынет. Или с мамой. Она за тебя.

Она лгала. Я это видела. Видела, как бегают ее глаза, как нервно теребят край платка. Но у меня не было сил давить. Пусть думает, что я верю.

— Хорошо, — сказала я. — Уладь.

Ее лицо осветилось. Она даже улыбнулась — быстрой, неестественной улыбкой.

— Обязательно. Ты же моя сестра. Я не оставлю тебя.

Она ушла. Я слышала, как щелкнул замок. Но засов на этот раз не задвинули. Видимо, решили, что я и так никуда не денусь.

День тянулся медленно. Я сидела на топчане, смотрела в окно. Видела клочок неба, ветку яблони. Слышала, как к нам во двор зашел Ислам. Его шаги были уверенными, тяжелыми. Он говорил с отцом о чем-то — о поставках запчастей, о новой дороге в райцентр. Обо всем, кроме меня.

Потом шаги приблизились к складу. Я замерла. Но он прошел мимо — в дом.

Вечером Эльвира снова принесла еду. Плов на этот раз. Она поставила миску, но опять задержалась.

— Ислам тут был, — сообщила она как бы между прочим. — Говорит, что нужно решать быстрее. Что долгое ожидание — тоже позор.

— Что он предлагает? — спросила я.

— Он… он хочет поговорить с тобой завтра. Объяснить все. Возможно, найти выход.

— Какой выход?

— Не знаю. Но он умный. Он что-нибудь придумает.

Она говорила о нем с какой-то странной уверенностью. Как о союзнике. Это резануло слух.

— Ты с ним много общаешься сейчас? — спросила я.

Она нахмурилась.

— Немного. Он же член семьи. Поддерживает нас. Маму, меня.

— А что насчет… Льва? — произнесла я это имя впервые. Оно было чужим, липким.

Эльвира побледнела.

— Не говори о нем. Забудь. Ты же не знаешь никакого Льва. Ты вообще ничего не знаешь. Запомни это.

В ее голосе прозвучала сталь. Приказ. Я смотрела на нее и не узнавала. Это была не та испуганная девочка, которая плакала во дворе. Это был кто-то другой. Холодный и расчетливый.

— Я стараюсь забыть, — сказала я честно.

— И правильно. Все наладится.

Она ушла. На этот раз я услышала, как она разговаривает с кем-то в сенях. Низкий голос отвечал ей. Ислам. Я не различала слов, но тон… тон был спокойным, почти ласковым. Так он раньше разговаривал со мной, когда мы только поженились.

Потом голос Эльвиры засмеялся — тихим, счастливым смешком. И шаги их затихли вместе, в глубине дома.

Ночью я не могла уснуть. В голове крутились обрывки. Ее страх в первую минуту. Ее странное спокойствие сейчас. Ее уверенность в Исламе. Его холодность ко мне и его присутствие здесь, в доме, где я в заточении.

Из-за стены, из жилой части, доносилась музыка. Тихая, современная. Эльвира любила такие песни. Отец ругал ее за это. Сейчас, видимо, было не до ругани.

Я встала, подошла к двери. Она была не плотно пригнана. В щель между косяком и дверью пробивался узкий луч света. И… тени. Две тени на противоположной стене сеней. Они стояли близко. Одна высокая — Ислам. Другая — пониже, с длинными волосами. Эльвира.

Он что-то говорил, она слушала, склонив голову. Потом он поднял руку и… поправил ей прядь волос, убрал ее за ухо. Жест был слишком интимным для зятя и свояченицы. Слишком нежным.

Она не отстранилась. Она замерла.

Сердце во мне заколотилось, как пойманная птица. Я отшатнулась от двери, споткнулась о свой топчан. Шум. Тени замерли, потом быстро раздвинулись. Свет в сенях погас.

Я сидела в полной темноте, обхватив голову руками. Это не может быть правдой. Это игра света. Усталость. Паранойя.

Но внутри уже росло знание. Тихое, ядовитое, невыносимое. Оно объясняло все. Его ярость. Ее быструю адаптацию. Ее странные слова — он хороший, он умный, он найдет выход.

Выход для кого?

Я снова подползла к щели. Темнота и тишина. Лишь где-то далеко скрипела половица.

На полу, в полосе лунного света из окна сеней, что-то блеснуло. Маленькое, серебряное. Я присмотрелась. Серьга. Та самая, с бирюзой, которую отец подарил Эльвире на день рождения. Она, должно быть, уронила ее, когда отшатнулась.

А он поправлял ей волосы.

Меня вдруг вырвало. Не от пищи — от осознания. Я ползком добралась до угла, меня трясло. Слез не было. Был только леденящий ужас и чувство, будто мир перевернулся с ног на голову.

Они. Это были они.

Лев — это Ислам.

А я — просто глупая, удобная ширма.

Ночь после той сцены не кончилась. Она растянулась, стала густой и липкой, как деготь. Я сидела в углу на холодном полу, обняв колени. Внутри была пустота, но в этой пустоте гудело одно слово. Почему.