При мысли о нем у меня задрожали колени. Я едва удержала равновесие, но, как бы быстро я ни неслась, я никак не могла остановиться. Доска выскользнула у меня из-под ног, и я рухнула в снег, вокруг меня взметнулись белые облака, когда я заскользила по склону холма и резко остановилась.

— Уф. — Когда я в последний раз падала? Я покачала головой, вздыхая, когда мой брат исчез за поворотом.

Ривер оглянулся, не замедляя шага, и его смех эхом отразился от деревьев.

Он не станет ждать, когда я приду в себя. Но он будет на базе, готовый устроить мне разнос, когда я приеду. В тот момент я просто была не в настроении.

— Черт. — Я забралась на сиденье, опустила доску на спуск и, упершись руками в колени, принялась любоваться пейзажем.

Отсюда открывался потрясающий вид. Не такой великолепный, как на самых высоких вершинах, особенно на тех, до которых мог добраться только вертолет Уэстона. Но вдалеке виднелись горы цвета индиго с белыми вершинами на фоне яркого неба.

Я закрыла глаза и подставила лицо солнцу. Затем я набрала полную грудь воздуха, делая то, что хотела сделать во время катания.

Дышать. Думать.

Когда я пришла сегодня утром на работу, двое моих инструкторов говорили о региональном соревновании в январе, и оба попросили отгул на выходные, прежде чем зарегистрироваться.

Какая-то часть меня тоже подумывала о том, чтобы заявить о себе на трассе. Вот только я давно не тренировалась, а в последний раз занималась хафпайпом в прошлом сезоне. Был шанс, что я смогу набрать форму и составить ротацию, особенно если строительство суперпайпа Рида завершится вовремя.

Но работа требовала больших усилий. Начало сезона было самым напряженным, инструкторам нужно было найти свой ритм. Времени на тренировки было мало, а у меня были обязанности.

Мне нравилось знать, когда придет моя следующая зарплата. Мне нравилась стабильность графика. Мне нравилось помогать детям учиться кататься на лыжах и сноуборде и любить то, что было главным в моей жизни.

Это была не такая уж плохая жизнь, не так ли? Нужно ли мне было больше?

Когда-то давно я мечтала участвовать в соревнованиях. Путешествовать по миру на своем сноуборде. Но мне уже двадцать восемь лет. Большинство профессионалов катаются более ста дней в году. Я старалась кататься так часто, как только могла, но у меня не хватало времени. А тренировки летом означали переезд в место, где можно работать круглый год, или в другое полушарие.

Уже слишком поздно? Пришло ли время искать новые мечты?

Снег захрустел у меня за спиной, и я изогнулась. Крю передвинул свою доску, замедляя ход, пока он не остановился и не сел рядом со мной.

— Где Ривер? — спросила я, оглядываясь назад.

— Не знаю. Я не стал его ждать.

— О, — пробормотала я, снова обращая свое внимание на вид.

— Не хочешь рассказать мне, что это было вчера?

— Ты должен был уехать.

— Прости, что разочаровал. — Он фыркнул. — Не волнуйся. Ты скоро от меня избавишься. Я уезжаю в воскресенье.

В воскресенье. Пройдет меньше недели, и я, вероятно, не увижу Крю еще много лет. Это было то, чего я хотела, верно? Так почему же у меня упало сердце?

Крю глубоко вздохнул, обводя взглядом горизонт.

— Странно снова оказаться здесь.

— Когда ты был здесь в последний раз?

— Я не был здесь. Ни разу с тех пор, как уехал.

Двенадцать лет. Вау. Я не могла представить, что не буду возвращаться домой двенадцать лет.

— Почему ты так долго не был дома?

— Воспоминания. — Он сказал это так тихо, что это было едва слышное дуновение ветра.

Воспоминания. О его матери.

Те из нас, кто прожил свою жизнь в Пенни-Ридж, знали, что случилось с Натали Мэдиган. Когда Крю учился на первом курсе средней школы, она умерла от болезни Крейтцфельдта-Якоба (прим. ред.: болезнь Крейтцфельдта-Якоба — редкое, быстро прогрессирующее и неизлечимое заболевание головного мозга, которое в 100 % случаев приводит к смерти).

Моя мама работала медсестрой в больнице, и после смерти Натали она рассказала нам с Ривером о болезни. Она была вызвана инфекционным белком под названием прион. Он накапливается в мозге и вызывает необратимое повреждение нервных клеток.

Никто не знал, как Натали заразилась. Но я помнила тот день, когда Ривер пришел домой и сказал мне, что мама Крю заболела. Очевидно, врачам потребовалось некоторое время, чтобы диагностировать ее состояние. А всего через год ее не стало. Мама купила мне черное платье, чтобы я была на ее похоронах.

— Мне очень жаль по поводу твоей мамы, — сказала я. Я не выражала соболезнований, когда мы были детьми.

— Спасибо. — Он грустно улыбнулся мне. — Ей бы понравилось это видеть. Рид, расширяющий гору. Уэстон, пилотирующий свой вертолет.

— А что на счет тебя?

— Я думаю, она бы ездила за мной по всему миру, была бы самой громкой фанаткой на трибунах и подбадривала меня.

— Я тоже так думаю.

Смерть Натали тронула всех нас. Она была важной персоной в нашем сообществе. Она была неотъемлемой частью «Маунтин», всегда улыбалась и приветствовала нас, когда мы приходили поиграть в снегу. А то, как она любила своих сыновей, было подарком, который должен быть у каждого ребенка. Всегда была их поддержкой и опорой.

Когда она умерла, наступила пустота. На месте Крю я бы тоже могла не возвращаться домой двенадцать лет.

Мы сидели рядом, не разговаривая, просто глядя в ясное послеполуденное небо. Мы позволили легкому ветерку развеять тяжесть разговора, пока Крю не толкнул меня локтем, кивая на мою доску.

— Значит, ты руководишь лыжной школой, — сказал он.

— Да.

— Нравится?

— Да. Дети у нас милые. Иногда родители могут быть настоящей занозой в заднице, но по большей части это веселая работа. И обычно я могу делать несколько спусков в день.

— С падениями или без?

Я рассмеялась.

— Я не падаю.

— Снег на твоем капюшоне говорит об обратном.

— Это новая доска, — солгала я, улыбнувшись. — Мне жаль, что отшила тебя вчера.

Он усмехнулся.

— Нет, не жаль.

— Ладно, нет, не жаль. — Я смотрела на его профиль, запоминая прямую переносицу и мягкий изгиб губ.

Черт возьми, он был просто великолепен. Это постоянно выводило меня из равновесия. Крю всегда был великолепен, но теперь, когда я узнала, каков он на вкус, как он умеет пользоваться своим потрясающим телом, я не могла оторвать от него глаз.

Он пробудет здесь до воскресенья. Что, если это будет без обязательств, непринужденно, секс ради секса…

Нет. Неееет. Неа. У меня есть правила. У меня есть правила не просто так, и я уже нарушила их в субботу.

Никаких спортсменов. Никаких лыжников. Никаких сноубордистов. И уж точно никаких лучших друзей Ривера.

Крю поправил солнцезащитные очки на волосах, затем повернулся и встретился со мной взглядом своих карих глаз. В них было столько же золотистых искорок, сколько и на свадьбе. К нежному шоколадному цвету примешивались прожилки цвета карамели и виски.

Его сияющий взгляд опустился на мои губы.

Я посмотрела на него.

Я не была уверена, кто из нас придвинулся первым. Но не успела я и глазом моргнуть, как наши губы слились, и язык Крю скользнул по моему.

Боже, да. Кого волнуют правила, когда мужчина может целоваться вот так? Он лизнул мою нижнюю губу, затем провел по ней языком. Субботним вечером он проделал то же самое у меня между ног, и, черт возьми… Все мое тело охватило пламя, мне захотелось снять с него одежду.

Сидя в снегу на вершине горы, я была в огне.

Его руки коснулись моего лица, его перчатки были холодными и мягкими на ощупь. Вот только я не хотела нежности. Я хотела жесткого и быстрого, и всего, что угодно, лишь бы утолить эту боль.

— Крю, — простонала я, сжимая в кулаке его куртку и прижимая его к себе.

Он оторвал свои губы, и наше дыхание смешалось, когда мы тяжело задышали.

— Тебе нужно оставить меня в покое, — прошептала я.