— Да, мы не должны, — согласился Лео, развернувшись ко мне и чуть-чуть придвинувшись. Я сделала то же самое — спать на самом краю было бы очень неудобно. — Но ты все равно останься.

— Я никуда не уйду, — поклялась я, накрывая сжатый до предела мужской кулак, и детектив мучительно зажмурился, словно только силой воли держал себя на месте. Может, это и было так, но разве я могла находиться вдалеке, видя его страдания?

Раз мы не могли позволить себе близости, вовсе необязательно было избегать простых утешающих касаний. Притянув к себе напряженный кулак, я с улыбкой прижала его к своей груди и погладила, как драгоценность. «Ту-дум!» — отозвалось на это мое сердце так громко, что даже Лео услышал. Или почувствовал? Распахнув глаза, он уставился на мою грудь и потрясенно выдохнул, словно снова увидел что-то, чего не видела я. «Ту-дум», — сделало сердце снова, словно устремилось навстречу ладони, которую он раскрыл. И тогда детектив убрал руку, шокированно моргнув.

Утром я проснулась от тихих ругательств.

— Нет, Лора, нет. Что ты натворила? — бормотал мужчина. Я с трудом вспоминала, где нахожусь и с кем. Всплывали отдельные обрывки сумбурного и ужасного дня, безумного и необыкновенного вечера, но меня от вчера отделяла словно тысяча лет — так сильно все изменилось.

Шорох бумаги, как будто кто-то нервно листает книгу, и непрекращающиеся возмущенные восклицания заставили меня, наконец, сонно открыть глаза. Леонард стоял возле стула, на котором я оставила накануне свои вещи, и просматривал мой блокнот, который я всегда носила с собой для небольших зарисовок.

Я рисовала всегда и всюду — то, что видела перед собой, и что воображала себе в моменты вдохновения. Улыбку новорожденной дочери, кота с заснеженной мордочкой, заглядывающего в окно кафетерия, выхваченное из толпы лицо студента, с упоением читающего учебник по физике в метро. Игрушечного ангела из стекла и блесток, висящего на огромной наряженной ели в холле отеля. Одинокого, упорного бегуна в ночном парке…

Я немного смутилась, потому что ночью вставала несколько раз: мне не спалось, и я рисовала спящего Лео, пытаясь передать красоту и безмятежность его умиротворенного лица. Было там и кое-что еще, из-за чего, по-видимому, и ругался теперь детектив Марбас. Хотя я совершенно не понимала, в чем состоит проблема.

— Это мой личный блокнот, — напомнила я, что он не должен был копаться в моих вещах. И тогда Лео с досадой бросил передо мной разворот, на котором мы с ним занимались любовью в этой самой постели. — Ты же не ребенок, Лео, видел подобное тысячу раз. Кто-то фотографирует на память, а я рисую. Так я выражаю чувства. Картинки можно уничтожить в любой момент, если ты боишься, что их увидят посторонние. Это же… это просто искусство!

Обычно я так и делала: рисовала, а затем стирала от греха. Сколько раз я так замазывала бегущий силуэт, и не сосчитать. То же самое можно сделать и с этими, слишком откровенными, набросками.

— Мне просто ночью было нечем заняться, вот я и развлеклась…

Он ведь сам вчера готов был со мной переспать. Проявлял такую настойчивость, обещал, что не пожалеет об этом. И что теперь за истерика?

Леонард выглядел злым. Он смотрел на меня так, словно я в чем-то виновата! Перелистнул несколько страниц-дней назад, где мы с ним целовались у двери, почти в точности так, как это было вчера.

— Ты совсем не понимаешь, что происходит, Лора? — выдохнул он, сердито тыча в рисунок пальцем. — Не видишь никакой связи, серьезно?!

Я недоуменно нахмурилась, беря в руки свою детализированную работу, выполненную карандашом.

— Если ты думаешь, что я это заранее спланировала, — обвела я небрежным жестом гостиничный номер, — то смею тебе напомнить, что это ты приволок меня сюда и попросил остаться. Не я набросилась на тебя, а ты уговаривал меня заняться с тобой любовью. И надо сказать… — смущенно пожала плечами с кривой полуулыбкой, — был весьма убедительным.

— Значит, нет, — резюмировал Леонард, вновь пролистывая блокнот, на этот раз в самое его начало, где я с удивлением обнаружила набросок бегуна, о котором совсем уже не помнила. Кажется, его я точно рисовала еще до того, как пришла в парк…

На эту идею меня натолкнули рекламные брошюры, которые Малкольм просматривал дома. Тогда это была женская линия кроссовок: модели с рельефными фигурами бежали на фоне леса. Жар бросился мне в лицо, когда я подумала, что одна из тех девиц, а может, и не одна, наверняка крутила роман с моим мужем. И тут же вся моя вчерашняя боль вернулась…

— Я не понимаю, — прошептала я, снова чувствуя потяжелевший камень в груди и горячие слезы в глазах, — что ты хочешь сказать?

— Неужели ты все еще не видишь, Лора? — присел Леонард рядом со мной. — Присмотрись получше, взгляни на даты. Все нарисованное тобой — сбывается!

— Но… — я запнулась, нервно проверяя страницу за страницей и начиная задыхаться от слишком большого количества совпадений. Это было нереально. Совершенно ничем нельзя оправдать. Это не могло быть правдой, и все же отрицать было глупо: не всегда, но часто я действительно рисовала события задолго до их свершения. Почему же я никогда не замечала этого?

— А я-то думал, чего это меня вдруг потянуло бегать в парк, — рассуждал, тем временем, Леонард. — Раньше мне хватало и кругов по микрорайону, парк от моего дома расположен слишком далеко.

— Нет, этого не может быть, — восклицала я, совершенно уверенная, что всему есть какое-то нормальное объяснение. — Никакая я не ясновидящая, Лео. Обычная девушка. Если б я могла то, о чем ты говоришь, то давно стала бы провидицей. Ну, или хотя бы миллионершей!

— А твой муж стал, — некстати заметил детектив Марбас, будто был убежден, что это как-то связано. — Думай: наверняка он просил тебя нарисовать его в окружении денег.

— Ты хочешь мне сказать, что он знал о моей способности и ничего не сказал за шестнадцать лет брака?! — ахнула я в полном ужасе.

Две картины были прямым подтверждением этой фантастической версии: одна висела у нас дома, другая в офисе Малкольма. На первой был изображен мой муж за рабочим столом, и написала я ее действительно до того, как он возглавил фирму и получил отдельный кабинет, на второй он был уже директором со всеми причитающимися регалиями. Я отчетливо помнила, что те картина и портрет были его инициативой, но никогда не думала, что Малкольм строил свое будущее искусственно и намеренно, с моей помощью.

— Это просто какой-то бред, — покачивала я головой, не в силах поверить собственным глазам. — Откуда он мог знать, что я способна на такое? — я подняла на Лео испуганный взгляд, все волоски поднялись дыбом на моем теле. — Почему он ничего не говорил мне об этом? Выходит, он знал и пользовался мной, как какой-то вещью? Я была для него лишь средством достижения цели?.. Нет! Ты выставляешь его хладнокровным злодеем. Он любил меня.

— Да как тебя можно не любить, если ты создана для этого, — прошептал Лео голосом, полным непостижимой мольбы. Стальные глаза смягчились и запылали непередаваемой нежностью, правая рука поднялась и пальцы осторожно коснулись моего лица, прижались к щеке и отозвались внутри меня жгучей болью. Растерянность, ужас, гнев, — все эти душераздирающие эмоции покинули меня, осталось только ответное чувство, пусть даже оно была совершенно неправильным и необъяснимым.

— Я все еще ничего не понимаю, — тихо призналась я, нежась в теплом прикосновении.

— Потому что твоя любовь слепа, — ласкало мой слух каждое слово, произнесенное с невероятным трепетом, будто я великая драгоценность, которую следует оберегать с максимальным рвением. — Твоей вины в этом нет, милая моя девочка. Это все жестокая судьба.

Он говорил загадочно, но пока его рука касалась меня, я не могла бояться. Хотя причин было хоть отбавляй: то невероятное притяжение, которое я испытывала к Леонарду, то всепоглощающее чувство уверенности, что мы должны быть вместе, обязано было пугать меня или, как минимум, настораживать. Все, что происходило, не было нормальным. Я словно купалась в наваждении, до сих пор была опьянена моментом.