Потому он, уподобляясь уличному фокуснику, решил отвлечь внимание «столичной публики» от себя на некий «красочный эффект». Но ни до чего иного помимо организации покушения на себя не додумался. Да и время, что утекало, словно вода из сита, поджимало. Не до сложных многоходовок ему было.

Сейчас же, пока все будут «охать да ахать», а также очень внимательно следить за всем действом со стороны, он сильно-сильно надеялся успеть завершить хотя бы те приготовления, что его стараниями уже были приняты в работу со стороны подчинённых и «союзников» в лице гражданских властей с НКВД республики.

Ведь, если следовать логике размышлений товарищей из самой верхушки страны, что именно произошло по факту? По факту произошло нечто уж точно не санкционированное сверху и вместе с тем внушающее немалое опасение своей показательной наглостью. То есть что-то совершенно непонятное. А непонятное всегда пугает или же, как минимум, настораживает.

Потому, предлагая такой план Матвееву, Павлов делал ставку на то, что пока наверху все будут сидеть в полной прострации, да с подозрением поглядывать друг на друга, он временно станет этакой парией, входить в близкий контакт с которым никто из «советских олимпийцев» уж точно не решится. А большего ему и не требовалось.

К тому же, что было отнюдь немаловажно, теперь у руководителя НКВД БССР оказывались развязаны руки в плане организации масштабных розыскных мероприятий и контрдиверсионных действий по всей территории республики. Так что отныне никто не мог бы попенять ему на то, что ещё третью часть пограничников уже совсем скоро отрядят на прочёсывание лесов.

Стреляли-то в БССР из этих самых лесов по красноармейцам и краскомам чуть ли не ежедневно. Потому имевшийся и прежде повод лишь получил последний подталкивающий пинок под зад, дабы весь механизм республиканского наркомата внутренних дел пришёл в движение. То есть из-под огня гарантированно оказывались выдернуты уже ⅔ пограничников, если учитывать тех, кого чуть ранее уже было решено отрядить на комплектование моторизованной дивизии НКВД.

Плюс данным шагом Павлов стелил себе соломки на будущее. Имелся у него на примете один конкретный «козёл отпущения», которого ради всеобщего блага требовалось убрать куда подальше, а то и вовсе устранить, не вешая при этом на себя ярлык предателя. Но персона эта была очень уж высокопоставленной, и просто так свалить его с пьедестала не представлялось возможным. Однако если при наступлении нужного момента максимально постараться натянуть сову на глобус и сделать в скором будущем кое-что ещё, не забыв при этом сместить акценты в десятке-другом заранее подготовленных рапортов, то затеянное им могло и получиться.

Да, конечно, предварительная информация о произошедшем уже, несомненно, лежала на рабочих столах и Берии, и Сталина. Чай не последним человеком в стране являлся командующий ЗОВО, чтобы покушение на него рассматривалось, как рядовой случай. Тут, что называется, проглядывался «полити́к». Но вот пока там, наверху, будут думать да гадать, кому это выгодно, пока будут бросать силы на поиск чёрной кошки в тёмной комнате, которой там и вовсе нет, генерал армии надеялся дотянуть до начала боевых действий. В том числе поэтому они сейчас прибыли не куда-нибудь, а на аэродром, откуда Павлов собирался убыть в продолжительную инспекционную поездку, дабы стать тем самым Фигаро, который то тут, то там, отчего хрен его выловишь в каком-то конкретном месте.

Тем более что наступала пора «ручного» разрешения проблем, которые не представлялось возможным урегулировать в должной мере удалённо. И меньше всего в это время ему требовалось получить какой-нибудь там вызов на ковёр в Москву, дабы держать перед большим начальством ответ за свои уже проделанные художества.

А художества, пусть и со скрипом, начинали потихоньку претворяться в жизнь.

К примеру, сейчас, сидя в машине, Павлов наблюдал за тем, как на аэродроме Степянка, что раскинулся чуть западнее Минска, где прежде базировались СБ-2 из состава 313-го отдельного разведывательного авиаполка, начинают потихоньку обустраиваться пилоты-истребители на МиГ-3.

Причём сам полк при этом так и продолжал числиться разведывательным. После изъятия СБ-2 в пользу бомбардировочных полков в него даже перегнали полдюжины Як-2 из 314-го ОРАП, чтобы никто не мог вякнуть, что, мол, полк занимается не своим делом.

При этом непременно мог возникнуть вопрос, для чего же всё это было сделано.

А ларчик открывался просто. Именно подобным хитрым способом выходило создать полк ПВО, должный оберегать Минск от налётов вражеских бомбардировщиков, при этом не упуская тот из своих рук. Ведь не следовало забывать, что все специализированные части ПВО обязаны были подчиняться управлению противовоздушной обороны наркомата обороны КА и согласовывать с руководством управления вообще все свои действия. Что, конечно же, вело к катастрофической потере времени. Особенно в первый день войны.

Да и не желал Дмитрий Григорьевич отдавать новейшую технику на откуп своим авиационным командирам. А оба ОРАП-а в первую очередь подчинялись напрямую штабу округа, и лишь во вторую — руководству ВВС ЗОВО. Тому самому, к которому у генерала армии имелось немало неприятных вопросов.

Ведь, исходя из воспоминаний о будущем, имевшимся у Павлова в изрядном объеме, помимо всего прочего, именно эти самые «многомудрые авиационные командиры» и погубили этот, в принципе, неплохой истребитель. Как и освоивших данную машину пилотов.

Вместо того чтобы ставить им задачи исходя из объективно существующих плюсов и минусов МиГ-а, как исключительно высотного истребителя-перехватчика, они дружно принялись затыкать ими многочисленные дыры, образовавшиеся в обороне неба военного округа. И даже гоняли на бомбоштурмовые удары! Чем и погубили их, так как в итоге позволили немцам утягивать советских лётчиков на удобные для себя высоты боя. А в качестве фронтового истребителя, если быть до конца объективным, МиГ-3 не плясал от слова «совершенно».

Здесь же первыми противниками данных машин должны были стать немецкие бомбардировщики, поскольку вражеским истребителям добираться до Минска было бы далековато. А в качестве истребителя ПВО МиГ как раз и мог показаться себя прекрасно, даже не смотря на хиленькое вооружение.

— Выстрелов он, видите ли, ждал, — недовольно фыркнул Матвеев, огорчённый тем, что и вторая спичка тоже подвела его в самый последний момент, когда он уже вот-вот предвкушал, что сделает первую успокаивающую нервы затяжку табачного дыма. — Если ты прав, то скоро нам всем представится возможность услышать эти самые выстрелы в таких количествах, что хватит на всю жизнь с запасом. Вон как бойцы стараются, — мотнул он головой в сторону устраивающихся на позиции зенитчиков. — Ну, наконец-то! — третья спичка вспыхнула, как надо, и он с заметным удовольствием запыхал папиросой.

Павлов же перевёл свой взгляд с разбросанных тут и там по всему лётному полю истребителей на новенькие 37-мм зенитные автоматические пушки 61-К, которые лишь его личными стараниями появились на этом аэродроме. Как они должны были появиться и ещё на десятке-другом аэродромов.

Увы, как и со всем прочим, с зенитной артиллерией дело в ЗОВО обстояло далеко не лучшим образом.

К примеру, было бы ой как неплохо иметь на каждом аэродроме, где базировался тот или иной авиационный полк, хотя бы по две батареи МЗА[3]. Но таковых орудий, к сожалению, во всём округе насчитывалось всего порядка 270 штук, свыше половины которых пришли в последние полтора месяца и потому до сих пор не были в должной мере освоены своими расчётами.

Но и из этих 270 штук, в подчинении штаба округа находились лишь 112 подобных зениток. Точнее говоря, в прямом подчинении находились части, вооружённые таковым количеством данных орудий, тогда как все прочие принадлежали отдельным зенитно-артиллерийским дивизионам армейского подчинения. Именно они отвечали за прикрытие штабов армий, корпусов и дивизий, а также войск на марше и в полях. Для чего, понятное дело, примерно полутора сотен орудий было катастрофически мало.