— Тогда помогайте, — принял решение. — Отцепляйте страховочные ремни.

Николай Александрович замялся, с нерешительным видом осмотрел свой костюм и начищенные штиблеты, махнул рукой и принялся за работу.

Усилившийся ветер чуть было не перевернул самолёт на развороте, пришлось компенсировать опрокидывающий момент рулями. Думал уже всё, не получится ничего, отлетались мы — налетевший порыв приподнял левые плоскости, самолёт замер в шатком равновесии, прокатился на одной стойке.

Тут-то я и придавил его элеронами, вдобавок ещё и педаль вправо толкнул до упора. В общем, справился, опустил аппарат на обе стойки, развернулся носом на ветер и сразу же толкнул вперёд до упора рычаг управления оборотами двигателя.

Короткий разбег и отрыв. Сильный ветер словно на скоростном лифте буквально вскидывает самолёт ввысь. Закрылки долой, разгон, триммер, отбор горячего воздуха в кабину, набор высоты и, наконец-то, горизонтальный полёт. Снова триммирую аппарат, добиваюсь устойчивого прямолинейного полёта, прибираю обороты и перекладываю карту с правой панели на колени. Лететь нам чуть больше часа, местность внизу незнакомая, поэтому счисление и ориентирование лучше не откладывать на потом. А то отложишь, спохватишься, и это «потом» запросто может никогда не наступить…

На нужную нам речку вышли через час с четвертью. Довернул влево, снизился до пятисот метров и пошёл на север, всматриваясь вперёд и внимательнейшим образом вслушиваясь в объяснения Второва. Минут через шесть компаньон вскинулся, возбуждённо прокричал:

— Вон он, мой прииск!

И заёрзал на сиденье, затопал ногами, наклоняясь вперёд, натягивая привязные ремни и указывая мне рукой на несколько маленьких приземистых домишек впереди.

М-да, и это убожество называется прииском? Из-за которого столько шума? Я-то грешным делом надеялся увидеть что-то знакомое мне по той жизни. А что в реальности? Практически нетронутая речка, без раскопов и развалов намытого грунта, несколько ямок на берегу не в счёт, два домика, больше похожих на охотничьи избушки, это всё? Никогда бы не подумал, что вот из-за этого столько шума и возни. Слов нет…

Снизился до полсотни, прошёл над речкой, собственными глазами посмотрел на то место, которое мне для приземления Второв показал. Галечная коса, камень вроде бы как некрупный, без отдельных валунов. И даже плавника нет. Словно кто-то специально для меня тут всё расчистил.

Тут Второв словно бы почувствовал моё удивление, потому что громко прокричал, перекрикивая рокот мотора:

— Отсюда весь плавник на дрова собрали. Он же сухой!

И всё бы хорошо, вот только ветер практически поперёк реки задувает. Это хорошо видно по деревьям и по волнам. Был бы дым, и по нему бы убедился. Но дыма нет, поэтому только так. Ну и по углу сноса определил, это для меня основной показатель.

Ещё чуток снизился, развернулся над речкой, пошёл в обратную сторону. Снос на противоположный поменялся. Но хоть удостоверился, откуда и с какой силой ветер задувает. Вот же чёрт! Придётся так и садиться с боковым.

Разворот, в процессе выпускаю закрылки в посадочное положение, потом выполняю плавное снижение до пяти метров, и далее крадусь к чёрной полоске. Иду боком, на галечную косу в своё боковое стекло смотрю. Сильный какой ветер. А ведь придётся так боком и садиться.

Ещё ниже. Ещё. Скорость сто сорок, чуть выше положенной. Для устойчивости. Но это воздушная, а путевая из-за боковой составляющей совсем небольшая получается. И хорошо.

— Кем положенной? — приходит в голову мысль.

Совсем не к месту приходит. Боже, о чём я думаю? Какая чушь лезет в голову. Тут же всё просто — скорость подбираю в зависимости от поведения самолёта. Мне нужно, чтобы он устойчиво держался в воздухе, только и всего. Меньше плохо и больше тоже плохо. В первом случае потеря скорости чревата сваливанием или плюханьем на шасси, а, значит, вероятной поломкой самолёта. Во втором же я эту галечную полоску просто перелечу, и придётся на второй круг уходить. Нужна золотая середина, определить которую как раз и позволяет накопленный опыт и мастерство лётчика.

Приходится одновременно работать газом, педалями и штурвалом. Чем ниже, тем сильнее аппарат мотыляет ветром — сказывается близость земли, тем резче становятся мои движения. И быстрее, без отличной реакции тут никуда.

Слегка прибираю РУД, штурвал на себя, скорость падает, и самолёт начинает тут же медленно, но неукротимо сползать боком в реку. Держу его педалью, снос становится ещё больше, градусов шестьдесят от линии приземления.

Ниже. Ещё ниже. Есть касание!

РУД на малый газ, штурвал вправо до упора, педаль влево.

Так боком и приземляемся. Колёса чиркают по галечнику, самолёт вздрагивает от бокового удара, трясётся приборная доска, а я держу, держу аппарат от опрокидывания. Прокатываемся совсем немного, скорость быстро падает, и колёса зарываются в галечник. В конце пробега разворачиваюсь на сто восемьдесят и прокатываюсь совсем немного, чтобы из образовавшейся колеи выскочить. Доворачиваю на угол сноса и встаю носом к ветру. Тормозить не нужно, сопротивление качению большое, самолёт сам останавливается. Выключаю двигатель и выскакиваю из самолёта, прихватив с собой ремни. Что-то объяснять Второву нет времени, сам должен сообразить. А мне нужно самолёт к земле пришвартовать, чтобы ветром не опрокинуло и не утащило в речку…

Ветер настолько жёсткий и сильный, что самолёт заметно приподнимается на стойках под его порывами. Поэтому приходится рвать жилы и изо всех сил ускоряться. Тороплюсь вбить первую арматурину в галечник, при этом из-за спешки и ветра несколько раз ощутимо промахиваюсь мимо толстого стального уголка. Боёк кувалды с пронзительным звоном срывается с расплющенной кромки, в сторону отлетают блёклые крошечные искры и уносятся мне за спину.

Сзади глухо скрипит галечник. Оглядываюсь через плечо — Второв наконец-то из самолёта выпрыгнул. А вот помогать мне не торопится, как бы наоборот, сразу в сторону домишек попрыгал. Ветер в спину ему поддувает, чуть ли с ног не сбивает, полушубок плотно спину облепил. Шапку одной рукой придерживает, вторую в сторону отставил, равновесие удерживает. Корпус назад отклонил, идёт и упирается на каждом шаге, чтобы не побежать, вгоняет каблуки сапог в щебень, смешно выкидывает перед собой прямые колени.

В первый момент рассердился, собрался окрикнуть, да какая-то неправильность на берегу как раз в той стороне внимание привлекла.

Смахнул выбитые ветром слёзы, проморгался и решил не окликать напарника. Высыпавшие на берег реки вооружённые люди числом где-то в полтора десятка заставили вести себя более сдержанно. Не прерывая своего занятия по креплению к земле самолёта, локтем проверил пистолет в нагрудной кобуре. Пусть и понимаю, что если что не так пойдёт, то в таком случае шансов уцелеть у меня немного, но ощущение оружия под рукой внушает хоть какое-то спокойствие.

Закрепил ещё один ремень, перешёл на другую сторону, на ходу внимательно оглядывая собравшихся на берегу. Ох и не нравится мне их возбуждённое состояние, крики даже до меня против ветра долетают. И оружия там много и направлено оно почему-то, вот странно, в мою сторону. Несмотря на всю опасность ситуации, не удержался от улыбки — страх придал бодрости и прогнал сонливость.

И почему Николай Александрович так медленно ковыляет? Так и хотелось поторопить его, крикнуть, предложить не упираться, расслабиться, чтобы ветер его в два счёта до места донёс.

В этот раз практически все ремни, за исключением двух, вперёд кинул. Пришвартовал к вбитым штырям крылья, потом и нос самолёта на обе стороны под углом градусов в сорок пять. Примерно — где-то больше, где-то меньше, не важно. Главное, самолёт плотно прижался к галечнику и перестал подпрыгивать в попытках подняться в воздух при особо сильных порывах ветра.

Он же с каждым таким подпрыгиванием очень медленно, но упорно сдвигался назад, к кромке воды. Поэтому и приходилось так торопиться, чтобы не допустить подобного исхода.