— Кто? — спрашивает Том рядом, беря чашку у Коннора.
Я выдыхаю и поднимаю взгляд, но его расслабленная поза и отсутствие даже намёка на румянец почему-то раздражают. Неужели наше соседство не действует на него вовсе? У меня во рту пересыхает от одного запаха его хлопковой футболки.
— Клементина весь день зевает, — говорит Пит, не отрываясь от своей игры в Mario Kart. Молли рядом стонет — её машинку только что уничтожила какая-то... черепаха? Чем дальше я смотрю эту игру, тем меньше понимаю. Глаза Пита вспыхивают триумфом, но он умён, чтобы не злорадствовать.
— Они всё ещё отходят от своей филадельфийской попойки, — говорит Молли, поражённая.
Я расширяю глаза, отчаянно пытаясь сообразить, что сказать. — Я...
— Клем просто хочет пить, как ирландцы, — шутит Том. Его глаза наконец находят мои — тёплые и пронзительные.
— Не знаю, — отвечаю я. — Разве ты не слышал? Лёгкие на подпитие веселятся больше.
Том проходит мимо меня, чтобы выбросить чайный пакетик, и я замираю, когда его костяшки легко касаются моей поясницы над спортивными штанами. Его рука задерживается там, проводя туда-сюда, где никто не видит. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть.
Конор поворачивается. — Ну что, пойдём?
Рука Тома мгновенно исчезает. — Да, — произносит он слишком низким голосом, прочищает горло и поправляет очки. — Да. Кажется, я наконец нашёл решение для куплета.
— Прекрасно, — говорит Конор, ничего не подозревая.
Том следует за ним обратно в люкс. Как только дверь закрывается, я оседаю, едва держась на ногах. Место, где он коснулся меня, горит, будто обожгло кожу. Такая реакция на человека не может быть нормальной. Мне нужен психиатр.
— Одна десятка, — говорит Рен, всё ещё с зубочисткой во рту.
— Клем, — протягивает Грейсон. — Какая прелесть.
Его карие глаза блестят чем-то опасным, почти собственническим. Я на секунду задумываюсь, не стоит ли сделать вид, что прозвище мне неприятно, но не могу.
— Я просто хочу всем придумать прозвища, — спокойно объясняет Инди. — А ты что предпочитаешь — Грей или Кейс?
— Только не Кейс.
— А может, Джорджия? — предлагает Молли, не отрываясь от сверкающей радугой трассы на экране.
Пока Грейсон ворчит, что даже Кейс лучше Джорджии, я украдкой смотрю на Инди — она, по сути, только что спасла меня. Когда наши взгляды встречаются, её глаза озорно блестят, и я понимаю, что она всё поняла.
И к моему удивлению, это даже облегчает. Я выдавливаю слабую улыбку и мысленно готовлюсь к допросу, который она наверняка устроит мне, как только мы останемся наедине.
* * *
К тому моменту, как мы идём на саундчек, я едва держу глаза открытыми. Допиваю остатки кофе — чёрного, без сахара, отвратительного — и наконец набираюсь смелости попросить у Лайонела собственный. Он приносит его сразу, и я на секунду забываю, что действительно член этой группы — что я это заслужила.
После саундчека я наконец перезваниваю маме. У неё всё хорошо: Уиллоу подружилась с белкой на нашей улице, пьяных сообщений бывшим не было, боль — ни лучше, ни хуже, Бет и Майк по-прежнему недостаточно “шипперят” Фокса и Скалли. Но я никак не могу заставить себя рассказать ей про Тома и меня. Мы прошли этап, когда я боялась признаться в отсутствии профессионализма, и перешли к новому — теперь я боюсь, что она начнёт искать кольца для помолвки онлайн. Когда мы прощаемся, чувство вины оседает где-то в костях, глухо ноет.
Но сегодня — наш первый концерт на стадионе. Двадцать тысяч человек, арена, где обычно проходят хоккейные матчи, баскетбол и шоу поп-звёзд с блестящими бэк-танцорами. Я не нервничаю, но очень остро осознаю, насколько простое у Тома шоу. Рассеянный свет, искусственный дождь, лёгкая игра теней, немного дыма. И всё же — в центре он, с гитарой, а мы стоим сзади, покачиваясь у микрофонов и инструментов в джинсах и белых футболках.
— Клементина! — голос Джен возвращает меня в реальность. За паром от кофе вижу, как её красивая голова выглядывает в гримёрку. — Можешь отнести этот ИЭМ13 в гримёрку Тома? У Лайонела проблемы с фронтом, а у Пита — кризис с освещением. — Она сдувает прядь с лица и бормочет: — Почему хоть раз не может быть просто?
Молли не отрывается от подводки, Рен говорит по телефону.
— Конечно, — говорю я и спешу взять наушник. Джен исчезает так быстро, что её острый срез причёски почти царапает мне пальцы. Хорошее напоминание: да, я часть группы, но всё ещё на самой нижней ступеньке иерархии.
Коридор вибрирует от сдержанного возбуждения. Толпа внизу шумит, приветствуя местного разогревающего артиста, имя которого я уже забыла. Инженеры и техники идут быстрым шагом, неся всякие кабели и оборудование. Воздух густой от ожидания и искусственного тумана. Меня пробирает дрожь. Несмотря на усталость, я не могу дождаться, когда выйду петь. Когда выйду петь с ним.
Дверь в приватную гримёрку приоткрыта, и, когда я толкаю её, вижу Тома, полусидящего в кожаном кресле, в которое он еле помещается. Слишком длинные руки и ноги, и дрожь заставляет его колени подрагивать, будто резиновые мячики.
— Всё в порядке? — спрашиваю я.
— Конечно, — отвечает он, хотя голос напряжённый. — А ты что здесь делаешь?
Я закрываю за собой дверь, и нас тут же поглощает тишина. Стены явно звукоизолированы. Это даже не совсем гримёрка — настоящая, просторная, сейчас занята остальными ребятами. У Тома скорее бывшая кладовка, отреставрированная под комнату: два жёстких кожаных кресла и столик между ними, который явно когда-то стоял на веранде.
Слабый свет из-под низко висящей лампы окрашивает его глаза в тёмно-зелёный, почти хвойный оттенок. У стены — мини-бар с бутылками воды.
— Джен попросила принести тебе новый наушник, — протягиваю ему ИЭМ. — Ты точно в порядке? — Он выглядит бледным, даже для него.
— Нервы, — проводит ладонью по губам. — Раньше такого не бывало. — Он подаётся вперёд, будто хочет встать или что-то добавить, но замирает на полуслове.
У меня сжимается сердце. Наверное, именно поэтому он никогда не тусуется с нами перед выходом на сцену.
— Что изменилось? — тихо спрашиваю я.
— Давление, наверное. Ожидания высасывают из музыки весь кайф.
Второе кресло кажется слишком далёким, а стоять над ним я не хочу, поэтому просто опускаюсь на колени перед его дрожащими ногами.
— Чем я могу помочь? — шепчу.
На мне чёрная майка и мои «счастливые» джинсы с порванным местом под ягодицей. Тоже чёрные. И я невольно вспоминаю, как ему понравился этот цвет на мне тем утром в шоу у Джо.
Глаза Тома, полные тревоги, впиваются в моё лицо. Хотя я и не собиралась делать ничего двусмысленного, поза выдаёт меня с головой. Похоже, и на Тома она действует: я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.
— Ты и так уже мне очень помогла, — говорит он, и голос его становится ниже.
Мне хочется быть ближе. Передвигаюсь на коленях и устраиваюсь между его широко расставленных ног. Никогда не считала себя особенно миниатюрной, но сейчас, сидя на полу, зажатая между его огромных коленей, я чувствую себя как фирменная Tiny Girl™.
Я ласково глажу его по икре. — Правда?
Он моргает.
— Дай себе хоть немного признания. Я имею в виду… просто посмотри на себя.
Бока становятся чувствительными там, где к ним прикасаются его ноги. Его взгляд цепляется за мои губы, и я специально их смачиваю. Звук, который он издаёт, будто у него перехватывает дыхание. Потом он смотрит на мою руку, всё ещё лежащую на его икре, и тяжело сглатывает.
Я понимаю, что времени у нас почти нет, но самообладание окончательно проигрывает битву. Моя ладонь скользит выше — к его колену, потом вдоль бедра. Под поношенными брюками его нога — сплошное переплетение мышц. Он зажмурился, кулаки сжаты до побелевших костяшек.
Моя рука поднимается всё выше, и внизу живота пульсирует безумный жар. Я достигаю выпуклости его члена под тканью. Он твёрд, как камень. Когда я провожу по нему пальцами, он вздрагивает и глухо стонет. Его глаза распахиваются — тёмные, обжигающие, острые. Он наклоняется и бережно берёт моё лицо в ладони.
