Каждая мышца напрягается.
Я голая. Почти. Только в нижнем белье. Голая.
Как будто меня укусило что-то радиоактивное, все чувства обостряются до предела, и я начинаю сканировать комнату. Судя по бледно-голубому свету, сейчас раннее утро. Я не в отеле. И не в гастрольном автобусе. Это чья-то спальня. И очень даже шикарная. Полированный бетонный пол, высокий потолок с современной люстрой. Ни рамок с фотографиями, ни безделушек. Ничего, что хоть отдалённо напоминало бы диантин.
На прикроватной тумбочке — следы адской ночи: недопитый стакан воды, уже высохшая влажная тряпка, ломтик засохшего тоста на бумажном полотенце. Меня тошнит, но я знаю, что внутри пусто.
Снаружи гудит газонокосилка. Где-то поёт малиновка. А рядом со мной — ровное, мужское дыхание и ощутимый вес ещё одного человека в постели.
Я едва не подпрыгиваю.
Я спала с кем-то.
Кадры вчерашнего вечера пролетают в голове, как листающие страницы: я отшиваю Холлорана. Вина. Раскаяние. Слишком много шотов. Молли лижет шею Питу. Конор учит меня и какую-то поп-звезду играть в питьевую игру под названием Kings. Лайонел с галстуком на голове, как у Рэмбо. Какой-то старикан с оранжевым автозагаром...
О, Господи. Только не он.
Только не он.
Я осторожно двигаюсь, чтобы посмотреть, кто лежит рядом, и прикусываю губу, чтобы не застонать — локоть адски ноет. Осторожно приподнимаю его из-под простыни, стараясь прикрывать грудь. Он фиолетово-пятнистый и опухший, но сгибается, слава Богу. Не сломан, просто уродливый.
— Найдём тебе лёд, — раздаётся рядом сонный голос.
Холлоран лежит поверх покрывала, приоткрыв один глаз. Его белая рубашка смята, пара верхних пуговиц расстёгнута, открывая идеальную грудь. Тёмные джинсы и даже носки — всё это на нём выглядит чертовски хорошо. В углу валяются его Chuck Taylors, пиджак и ярко-розовые туфли Инди. Волосы растрёпаны, и во всей этой полусонной небрежности есть нечто тёплое, почти интимное.
Я внезапно вся вспыхиваю.
— Мы…
— Господи, нет. — Его голос, ещё хриплый от сна, звучит с явным ужасом. — Конечно, нет. Я отошёл буквально на пару минут, чтобы принести тебе что-нибудь поесть. Вернулся — а твое платье на полу, и так храпела, что мертвецов поднять можно.
— Поняла, — тихо говорю я.
— Я не видел, да и не смотрел, одеяло...
— Нет, всё ясно. Спасибо, — перебиваю я. Конечно, мы не спали вместе. Я вчера была болотным существом. А до этого ещё и стервой. Мой голос едва слышен, когда я добавляю: — Извини.
— Не стоит, — зевает он. — Видела бы ты меня в студенческие годы. — Он спускает ноги с кровати и снова зевает. — Сейчас вернусь.
— Куда ты? — спрашиваю я, не желая оставаться голой и одинокой в чужой спальне.
— Принесу тебе одежду, — отвечает он хрипло. — И адвил.
У меня миллион вопросов, но надвигающееся похмелье накрывает мутной волной. Когда дверь за ним закрывается, я осторожно отпускаю одеяло и поднимаюсь. После секундного головокружения добираюсь до ванной.
Зрелище в зеркале может испортить аппетит любому. Волосы — как у актрисы из жёлтой прессы в девяностые. Макияж — в тон. Локоть, как и ожидалось, выглядит ужасно. Губы обветрены, глаза красные — я похожа на зомби из студенческого ужастика. Совершенно не вписываюсь в эту идеальную ванную с вазой лилий и льняными полотенцами.
Платье Молли висит, мокрое, на дверце душа. О Боже. Меня, видимо, вырвало на него. И, судя по всему, не я его стирала. Что хуже — то, что Холлоран избегал смотреть на мою голую грудь или что он отмывал платье от моей рвоты? Хочется умереть от стыда в любом случае.
Я благодарю небеса за то, что на мне остались хотя бы цветастые трусики, потом перехожу в режим выживания: хватаю пушистое полотенце, заворачиваюсь, хотя его текстура кажется невыносимой на коже. Нахожу в ящике тюбик почти законченной зубной пасты, чищу зубы пальцем дважды. Пью воду прямо из-под крана, как хомячок, и умываюсь, пока не начинаю чувствовать себя чуть более человеком.
— Ты в приличном виде? — раздаётся голос Халорана за дверью.
— Зависит от твоего определения слова прилично, — отвечаю я, выходя обратно в спальню.
Во имя наглядного доказательства несправедливости Вселенной, Холлоран великолепен по утрам. Он всегда красив — этот прямой римский нос, сильная челюсть, густые брови, — но под мягким, рассеянным утренним светом его небритость отливает рыжими искрами. Щёки порозовели после спокойного сна. Изумрудные глаза светятся. Я сжимаю полотенце под мышками покрепче и чувствую, как от напряжения дрожат колени.
В одной руке у него стопка одежды, в другой — стакан воды, пакет со льдом и лекарство. Я невольно отмечаю, что эти огромные руки не только красивы, но и на удивление полезны.
— Спасибо, — говорю я, принимая стакан и проглатывая таблетки. Прикладываю ледяной компресс к локтю, пока рука не немеет.
— У Ретта были только свои вещи. Его жена дома, в Теннесси.
Я закрываю глаза — кажется, у меня даже зубы болят. Какого чёрта у кантри-звезды вообще запасной особняк в Филадельфии? Холлоран кладёт одежду на кровать и садится на другой край, чтобы натянуть свои кеды.
Из ограниченного выбора я выбираю огромную мягкую футболку, которая компенсирует отсутствие бюстгальтера, и свободные боксёры, которые я дважды подворачиваю на талии — как делали «крутые девчонки» в волейбольной секции в средней школе. Быстро переодеваюсь в ванной и, не имея других вариантов, снова надеваю розовые туфли Инди. Теперь я вроде бы одета, но какой ценой?
Когда выхожу, Холлоран всё ещё сидит на кровати. Он поднимает взгляд — и его глаза скользят по мне, задерживаясь на ногах чуть дольше, чем следовало бы. Боксёры короткие, каблуки высокие. Я выгляжу как инструктор по стрип-дэнсу. Когда я перекрещиваю ноги, он издаёт сдавленный вздох.
— Ужасно, да? — спрашиваю я.
Он уклоняется от ответа. — Как себя чувствуешь?
— Физически — нормально. — Я переминаюсь с ноги на ногу. — Эго ушибла. Как и локоть.
— Не переживай, правда. — Его взгляд всё ещё прикован к моим бёдрам. После паузы добавляет: — Но нам пора ехать.
— Автобус внизу?
Холлоран поднимается.
— Насчёт автобуса…
В памяти вспыхивают смутные, неровные кадры — будто плёнку засветило: Инди и Конор уговаривают меня уйти, я упираюсь, потом ещё шоты, потом Холлоран выносит меня на улицу… и автобуса уже нет.
— О, Боже. — У меня подкашиваются ноги. — Я пропустила автобус. Из-за того, что нажралась. Меня уволят. Меня точно уволят.
Я мечусь по комнате, покачиваясь на каблуках. Где мой телефон? Наверняка там тысяча злых сообщений от Лайонела. И, скорее всего, одно сухое «вы уволены» от Джен. Как я объясню это маме? Что теперь будет делать Холлоран на концерте без...
— Подожди. — Я резко поворачиваюсь к нему. — А ты почему здесь?
— Прости?
— Почему ты не в Портленде? У вас шоу… — Я осматриваюсь. Ни часов, ни телефона. — В семь.
Холлоран чешет бороду.
— Ты была не в том состоянии, чтобы оставлять тебя одну. По крайней мере, без присмотра.
Внутри всё сжимается — смесь восторга и дурноты.
— А как автобус уехал без тебя?
Он прикладывает ладонь к щеке, будто размышляя, хотя я почти уверена, что прячет улыбку.
— Похоже, Сальваторе тоже считает, что я прописался в автобусе. Не знал, что я на вечеринке.
Свежая волна ужаса. — Джен его четвертует.
Теперь Холлоран действительно смеётся.
— Не бойся, парень цел. Джен думает, что я сам сказал всем уехать без меня. У Ретта есть машина, на ней доберёмся до Портленда. Если поедем сейчас — пропустим саундчек, но на концерт успеем. Всё будет в порядке, думаю.
— О, слава Богу. — Я выдыхаю, как будто с меня слетает тысяча камней. Потом осознаю одно слово. — Мы?
Холлоран нахмуривается.
— Меня ведь уволили, — говорю я. — Верно?
— Ты имеешь в виду — за то, что перебрала, вывернула душу наизнанку и проспала автобус? — Он не звучит злым. Скорее забавленным.
