— Снимайте рубашку, господин, — её голос был хриплым, но уверенным. — Ему нужно тепло. Ваше. Сейчас это единственное, что может удержать его жизнь. Всем нм надо быть кому-то нужными.

Я послушно стянул с себя одежду, не чувствуя ни холода, ни стыда. Всё тело горело тревогой. Повитуха бережно подняла ребёнка, и когда она опустила его ко мне на грудь, я на мгновение забыл, как дышать.

Он был крошечным. Слишком крошечным. Тёплый комочек кожи, почти невесомый, трогательный, но живой. Его головка уместилась под моим подбородком, крохотные пальцы слабо шевельнулись, будто проверяя — действительно ли я рядом. Я почувствовал, как по телу прошёл лёгкий разряд — не от магии, а от чего-то намного более глубокого и первобытного. От ощущения, что держу не просто ребёнка, а часть самого себя, вырванную из моего тела и внезапно превратившуюся в отдельного человечка. Крохотного и беззащитного.

— Вот так, — сказала повитуха, поправляя одеяло. — Пусть слышит ваше сердце. Он должен понять, что его зов услышан и он в безопасности.

Я обнял малыша осторожно, боясь даже дышать сильнее. Его кожа была тонкой, почти прозрачной, а дыхание напоминало едва ощутимый ветерок. Каждый его вздох отзывался во мне будто эхом. Я чувствовал, как изнутри поднимается жар, и не знал — это магия, отчаяние или любовь, которая буквально разрывала все изнутри.

— Тише, маленький, — выдохнул я. — Мама и папа любят тебя, мы всегда будем рядом. Не бойся, ты в безопасности, все будет хорошо, — я шептал эти слова словно сильнейшее магическое заклинание медленно выдыхая теплый воздух в его розоватую макушки и вдыхая ее ошеломительный запах от которого голова шла кругом, в носу щипало, а на глаза совершенно неожиданно наворачивлись слезы. На минуту я отвернулся от повитухи, чтобы немного прийти в себя. Еще не хватало, чтобы он увидела плачущего дракона.

Когда я повернулся обратно, повитуха быстро готовила настой, мешая травы и бормоча под нос заклинания, и всё время бросала на меня короткие взгляды — то оценивающие, то одобряющие. Когда младенец тихо пискнул и чуть повернул голову ко мне, она мягко улыбнулась, словно впервые увидела не мужчину, а отца. — Всё правильно. Тепло пошло, видите? Он отвечает. Не отпускайте. — И не отпущу, — сказал я почти беззвучно.

Я провёл ладонью по его спине, ощущая, как слабое сердечко бьётся под кожей. Ритм был неровным, но живым. Каждое биение отзывалось внутри меня чем-то древним и диким — как если бы род самой жизни заново вспыхивал где-то в груди. В горле встал комок, глаза обожгло, и я не стал бороться. Пусть. Пусть текут. — Ты мой, — прошептал я, чувствуя, как дрожат губы. — Мой сын.

Он будто услышал — вздохнул, коротко икнул и, наконец, издал самый обычный, человеческий плач. Слабый, но уверенный. Повитуха подняла голову и сказала с хриплым облегчением: — Всё, господин. Теперь он будет жить. Он принял вашу силу и магию. Продолжайте вливать, чтобы рос крепеньким и здоровым.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тепло его тела впитывалось в мою кожу, а внутри всё переворачивалось от благодарности и боли, которую невозможно было описать словами. Я прижимал его ближе, пока повитуха готовилась заняться Лидией, и шептал тихо, чтобы слышал только он: — Ты не один, слышишь? Никогда больше не будешь один.

Повитуха, готовя инструменты, бросила через плечо: — Отвернитесь, господин. Мужчинам не стоит видеть то, что я сейчас буду делать. Не мешайте мне делать мою работу.

Мне очень хотелось поспорить, потому что судьба Лидии волновала меня ничуть не меньше, чем жизнь новорождённого сына, но я, к своему сожалению, понимал, что повитуха права. Ей надо сосредоточиться, чтобы помочь Лидии, а я действительно могу помешать. Да и младенцу сейчас нужно моё полное внимание, забота и покой. Поэтому я только положил на стол пару заряженных под завязку артефактов, сказал какие из них способны помогать залечивать раны, а так же пообещал, что если нужно, то выжму из себя всю магию до последней капли.

Повитуха честно сказала, что у нее нет опыта сращивания внутренних органов, которые тут наверняка задеты, она умеет только сращивать ткани, но все равно приложит все усилия для того, чтобы спсти Лидию. Только действовать надо сейчас, пока стазис еще полностью не спал и она не ощущает боли. Я понял намек и поспешил покинуть комнату.

Я медленно шёл по коридору грязной таверны, всё ещё держа сына у груди, и впервые за всё время позволил себе просто чувствовать, как он дышит, как его крошечные пальцы цепляются за меня, как жизнь возвращается. И этот звук — тихий, ровный, упрямый — был самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.

Я спустился вниз по скрипучим ступеням, стараясь идти медленно, чтобы не тревожить ребёнка, но каждая ступень отзывалась в висках, будто молот ударял по черепу. Внизу было пусто и это радовало. Меньше всего я сейчас был готов иметь дело с веселой пьяной компнией.

В воздухе висел запах дыма, мокрой древесины и старого эля. Всё это странным образом успокаивало: жизнь шла где-то рядом, как будто мир не заметил, что наверху решается всё, что мне дорого.

Я уселся в углу, держа сына у груди, и прислушался к его дыханию. Он не спал, но и не плакал — лишь тихонько шевелился, будто ловил ритм моего сердца. Иногда издавал короткие, неровные звуки, похожие на всхлипы или вздохи, и каждый раз я боялся, что это может быть началом чего-то плохого. Я прижимал его крепче, стараясь, чтобы он чувствовал моё тепло, мою магию, мою жизнь.

Сверху, из комнаты, где осталась повитуха, доносились едва различимые звуки — приглушённые шаги, тихий звон металла, потом — тишина. От этой тишины хотелось выть. Я ловил себя на том, что каждый раз, когда наступает пауза, перестаю дышать, будто тело само решает: если она замолкла — всё кончено. Но потом снова слышался лёгкий шум, и я продолжал жить. Только легкие всполохи магии, говорили мне о том, что повитуха все еще работает.

Минуты тянулись, как вязкая смола. Я не мог сидеть на месте: вставал, делал несколько шагов туда-сюда, потом снова садился. Сын будто чувствовал моё состояние — его дыхание учащалось, маленькие пальцы судорожно цеплялись за кожу, и я шептал, стараясь говорить спокойно: — Тише, малыш. Всё будет хорошо. Она сильная, слышишь? Она сильнее, чем кажется. Ты должен ей верить. Мы оба должны.

Он, конечно, не понимал, но эти слова будто немного снимали напряжение. Я чувствовал, как его тело расслабляется, как дыхание выравнивается. Я гладил его по спине, по крошечным плечикам, и думал, что если Лидия не выживет, я всё равно не позволю ему знать, что такое одиночество. Я отдам всё, что у меня есть, чтобы он вырос и жил. Чтобы в нём не было того холода, который пришлось в детстве испытать мне самому.

Время перестало существовать. Я не знал, сколько прошло — час или вечность. Огонь в очаге начал тухнуть, и я машинально подбросил дров, одной рукой не отпуская сына. Когда языки пламени вновь вспыхнули, тени на стенах задвигались, и вдруг в этих тенях мне почудилось движение наверху. Я вскинул голову, сердце ударило так сильно, что я едва не вскрикнул.

Шаги. Медленные, тяжёлые, но уверенные. Потом скрип двери. Я поднялся с места, даже не осознавая, что делаю, и уже через мгновение повитуха появилась на лестнице. Её лицо было бледным, волосы выбились из-под платка, руки дрожали.

— Ну? — голос мой прозвучал грубее, чем я хотел. — Скажите!

Она остановилась, перевела дыхание и только потом ответила. — Я сделала всё, что могла, — устало сказала она. — Всё, что позволили силы и время. Теперь остаётся только ждать.

Мне показалось, что эти слова ударили громом. Я шагнул к ней ближе. — Что значит “ждать”? Она будет жить?

Повитуха посмотрела на меня долгим, прямым взглядом, и в нём не было жалости — только честность. — Пока да. Но она очень слаба. Всё зависит от того, выдержит ли её тело, когда действие стазиса начнёт спадать. Раны глубокие, но я как смогла все срастила. Кровотечение остановлено, дыхание ровное. Если к утру не станет хуже— она выживет. Вот только насчет того сможет ли она еще родить гарантий дать не могу.