Он сделал паузу, дожидаясь моей реакции, но я по-прежнему молчал. Я знал, как он смотрит на мир: всё должно быть согласно традициям. Новое его пугало, особенно, если это хоть как-то касалось его работы.

— Прошу прощения, — продолжил он, сдержанно, но с нарастающим напором, — но в её поведении нет ни уважения, ни понимания, ни признания того, кто вы есть. Вы — дракон Линии Веллор. А она… она ведь была служанкой в таверне. Простая девица, без рода, без титула, без соответствующего воспитания. Даже если признать силу её утробы — разве разум её столь же чист, как кровь наследника? Что она может знать о теле, о духе, о таинствах рождения, если сама только вчера перестала подавать супы в деревянной миске?

Я наконец обернулся. Не потому что он затронул меня — а потому что перегнул. Его слова — пусть и завуалированные — были слишком близки к прямому осуждению.

— Я понимаю, вы не хотите сомневаться, — тихо добавил он. — Но разве не стоит прислушаться к разуму? Наша семья ведь служит вам не первое поколение. Мы оберегаем, защищаем, лечим. Мы были рядом, когда вас принимали на свет. Разве мы заслужили, чтобы всё, что мы знаем, подверглось сомнению из-за… девичьих причуд?

Я не ответил сразу. Просто поставил кубок на подоконник и сделал шаг вперёд.

— Я слышал, — сказал я наконец, без гнева, но с той ледяной чёткостью, которая делала дальнейшие комментарии ненужными. — Этого достаточно.

Он чуть приподнял бровь, будто ещё не до конца поверил, что я действительно закончил разговор. Я же смотрел на него долго, очень долго — до тех пор, пока он не отвёл глаза и не склонил голову.

— Как будет угодно, мой лорд. Простите мою откровенность. Я только…

— Этого достаточно, — повторил я, чуть тише, но весомей.

Он поклонился, медленно развернулся и вышел.

Я остался один — как это часто бывало в последние годы, хотя, по иронии, именно сейчас одиночество казалось особенно тяжёлым. Комната снова наполнилась тишиной, в которой особенно ясно слышны собственные мысли.

Лекарь, конечно, снова перегнул. Его благородное высокомерие всегда было естественным приложением к знаниям и опыту, накопленным его родом. Он родился в этом замке, как и я. Он знал меня младенцем, не раз держал на руках, когда отец был на грани жизни и смерти. Он лечил мои раны — и физические, и иные. Он действительно часть нашей истории, и не просто служитель, а… семья. В том смысле, в каком у древних родов бывают те, кто «второй, но верный». Он заслуживает уважения, но даже мое уважение не даёт ему права говорить о моей Истинной так, как он это себе позволил.

Потому что она — моя. Единственная. Та, что носит во чреве будущего наследника. И если уж говорить начистоту, то именно она, а не он, сможет подарить мне продолжение рода. Возможно, не одного. Возможно, даже целую новую ветвь. И если однажды мне придётся выбирать — между ним, с его знаниями, его клятвами и служением, и ею, со всеми её сложностями, упрямством и непонятными требованиями — я даже не сомневаюсь, какой выбор сделаю.

Но это всё слишком легко сказать. Гораздо труднее — понять, что делать дальше.

Я был с женщинами. Более чем с достаточным количеством, чтобы у меня сложилось представление о природе женского гнева, кокетства, любви, боли, игры. Я мог их различать, как цвета на гербах. И всё же — с Лидией всё иначе. Она не играла и не манипулировала. Она просто живёт в своей правде — и эта правда, судя по всему, вовсе не предполагает, что я автоматически достоин доверия, любви или восхищения.

Но именно это и выводит из равновесия. Потому что теперь мне придётся не просто посылать ей подносы с фруктами или цветы. Этого, как я уже понял, будет недостаточно. Мне придётся... понять её и найти к ней путь, в чём я, по правде сказать, не особенно силён.

Я никогда не учился быть приятным. Я не тратил силы на ухаживания. Мне не нужно было никому нравиться. Я всегда приходил, как буря, и меня принимали, потому что не было другого выбора. Но Лидия была явно из другого теста и мое положение, деньги или магия не впечатляли ее больше чем цвет неба или солнечный свет, а возможно, что даже и меньше.

Я провёл ладонью по лицу, в последний раз позволяя себе сомнение. Затем выпрямился, направился к двери и велел немедленно позвать ту служанку, что была приставлена к Лидии. Девушку звали, если не ошибаюсь, Марта — малозаметная, аккуратная, без лишнего любопытства. Именно такую я и приказал выбрать, когда отдавал распоряжения. Лидии не нужен был шпион или подружка, ей требовалась тень — способная видеть, но не лезть, слышать, но не судить.

Когда Марта вошла, я указал ей на кресло, но она осталась стоять, склонив голову. Верная манера — не назойлива, не чрезмерно услужлива.

— Слушай внимательно, — начал я, не поднимая голос, но интонация моя была достаточно чёткой, чтобы никакие слова не остались непонятыми. — Госпожа Лидия — теперь под твоей опекой. Я не нуждаюсь в отчётах о каждом её вздохе, но хочу знать, что она здорова, что у неё есть всё необходимое, и что ты не провоцируешь её ни вопросами, ни своими взглядами.

Она кивнула, но я не позволил ей сказать хоть что-то.

— Ты не будешь её жалеть, поучать или молчать, если увидишь, что ей действительно плохо. Но каждое твоё слово, каждое действие должно быть… — я на мгновение задумался, подбирая выражение, — должно быть ей на пользу. Если она прикажет оставить её — ты уйдёшь. Если попросит воды — ты принесёшь. Если захочет плакать — ты не станешь её утешать глупостями о том, что всё наладится. Ты просто рядом посидишь. Поняла?

— Да, мой лорд.

— Хорошо. А теперь слушай дальше. Завтра ты скажешь ей, что ей полагаются украшения. Я распоряжусь, чтобы их принесли — достойные, из родовых коллекций. Ничего кричащего, но достаточно, чтобы она могла понять, что её положение — не временное, и что я не отношусь к ней, как к случайной.

Служанка подняла взгляд, но быстро опустила. Вероятно, не ожидала от меня такой сентиментальности. Я сам, признаться, не ожидал. Но план был вполне здравым.

— Потом ты сообщишь, что к ней может быть приглашена портниха, чтобы сшить всё, что ей потребуется. Я не знаю, что она носила раньше, и не хочу, чтобы она продолжала ходить в вещах, в которых пришла. Это не приказ — это возможность. Если откажется — ты не настаиваешь. Но скажешь, что предложение останется в силе, пока она не передумает.

Я сделал пару шагов, остановился у окна и посмотрел вниз — на двор, где начинала загораться магическая подсветка к вечеру.

Я всё ещё стоял у окна, но мысли уже унеслись дальше — в коридоры, в башни, в те помещения, что долгие годы оставались закрытыми. Покои наследника. Там давно никто не жил, но я прекрасно помнил, где они находятся и как выглядят. Просторная комната с высокими окнами, с изогнутыми нишами, в которые в юности я прятал книги от отца. С тех пор многое изменилось, но тишина и покой той комнаты до сих пор затрагивают внутри меня что-то тонкое.

Я позвал управляющего и, не теряя времени, велел начать подготовку. Стены — пусть оставят, как были, мне всегда нравился этот насыщенный синий. Но мебель пусть переберут, ткань заменят, пол подремонтируют, ковры обновят — без излишеств, но достойно. В этой комнате будет жить тот, кому я передам всё, что храню, — и я не позволю, чтобы он рос среди пыли и старой рухляди.

— Няню подберите не просто кроткую, а терпеливую, — добавил я уже на прощание. — Чтобы могла при случае и голос повысить. Умную, но спокойную, без лишнего жеманства. И учителя найдите — с твёрдой рукой и живым умом. Пусть знает, что такое честь, а не только грамматику.

Я не объяснял, зачем всё это. Не называл имени, не произносил вслух то, что уже и так укоренилось в мыслях: я готов к тому, чтобы быть отцом. Чтобы однажды, утром, среди этих холодных стен, раздался детский голос, пусть даже капризный или сонный, но — моей крови. Чтобы кто-то знал, что он может держать меня за руку и не бояться, потому что я всегда помогу и встану на защиту.