На выезде торчала пара казаков, кто-то из баб выглядывал из-за плетней. Пацаны, было, выскочили на дорогу, но, когда увидели связанного горца и тела, их будто ветром сдуло.

— Мамка, гля, горцы! — завопил пацаненок лет десяти. — Настоящие!

— Домой марш, — тут же он получил подзатыльник от какой-то бабы.

Караван потянулся по улице к станичному правлению. Станичники высыпали поглядеть на эту процессию.

У крыльца правления уже стоял сам Гаврила Трофимович. Видно, его предупредили заранее. Черкеска сидит ладно, папаха на голове, усы встопорщены, только взгляд серьезный и настороженный.

— Гришка, — сказал он, не повышая голоса. — Я так понимаю, ты у нас опять за свое…

— Как-то само вышло, — вздохнул я. — Балка, варнаки, горцы. Других-то вариантов и не было.

Урестов сухо доложил, что разъезд лишь принял караван и довел до станицы. Гаврила Трофимович кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Пленных — в холодную. Раненых осмотреть и перевязать.

— Сделаем, атаман, — откликнулись двое казаков по правую руку от него.

Живых пленников и покойников стали отвязывать. Горцы молчали, сжав зубы, озирались по сторонам. Варнак, которого я ранил, был без сознания, а живой все косил глазами по сторонам.

Я спрыгнул со Звездочки, похлопал ее по шее и привязал к коновязи.

— Гришка, сорвиголова, — снова окликнул меня атаман. — Ступай в управу, поведаешь, что ты вытворил.

В правлении в этот раз было многолюдно. За столом — сам Строев. Справа от него — подъесаул Филипп Остапович Ненашев, широкоплечий, седой, с лицом, будто из дуба вырезали. Слева — хорунжий Данила Сидорович Щеголь, помоложе, глаза живые, с хитринкой. Чуть поодаль сидел писарь Дмитрий Гудка, с пером в руках и чернильницей возле локтя.

Я уселся на лавку напротив, снял простреленную папаху, положил рядом.

— Ну, рассказывай, — сказал Гаврила Трофимович. — С самого начала, как из станицы уехал. Да гляди, все выкладывай, как на духу.

Я стал обстоятельно рассказывать. Зачем вообще поперся в балку, как заметил варнаков. Про наблюдателя на гребне, про Волка, лавочника Лапидуса, про то, как троих оставили дожидаться горцев. Как застал их врасплох. Казаки слушали внимательно. Щеголь пару раз криво усмехнулся, Строев топорщил усы, когда речь зашла о доставке оружия горцам.

Потом я перешел к главному:

— В грузе, — сказал я, — восемь английских Энфилдов, четыре Лоренца австрийских и четыре кавалерийских карабина. Все капсюльные, нарезные, в хорошем состоянии. К ним — больше тысячи бумажных патронов и до двух тысяч капсюлей. Порох, пули. Снял еще кучу разномастного оружия, немного денег.

Писарь тихо шуршал пером, хорунжий хмыкнул:

— Знатно ты погулял, Гриша, — заметил он.

Я только пожал плечами.

— Про Волка давай еще раз, — попросил атаман. — Как ты говоришь, зовут его?

— Про то мне неведомо, — покачал я головой. — Может, конечно, и недоговаривал этот варнак, вот только думаю, в том положении скрывать бы не стал. Но вы поспрашивайте. Да и дело больно темное, не удивлюсь, если этот Волк и вправду хоронится, да имя на показ не выставляет.

— На хуторе под Пятигорском, значит, — задумчиво протянул Щеголь.

— Так и есть, Данила Сидорович. И думаю, времени у нас немного, чтобы за ниточку эту потянуть. День-два, максимум три — варнаки поймут, что что-то пошло не так, снимутся оттуда, и ищи ветра в поле, — сказал я.

— После передачи оружия горцам они должны были вернуться в Пятигорск, к лавочнику Лапидусу, отдать ему записку и получить остаток денег. Вот мыслю, надо этого лавочника поспрошать.

Строев постучал пальцами по столу.

— Данила, бери десяток казаков да гоните в Пятигорск. Сначала к атаману Клюеву, в Горячеводскую. Я письмо напишу, все обскажу. Никак нельзя этих упустить. А там уже на месте решайте, как из Лапидуса вытрясти все, что надобно. И варнака берите, который живой остался, — атаман задумался и перевел взгляд на меня. — Ты, Григорий, как? Дорогу до Пятигорска сдюжишь?

Я вздохнул — выбился из сил, больше суток толком не спал.

— Коли нужно — сдюжу, Гаврила Трофимыч. Времени и правда немного. Если этот Волк уйдет, потом концов не сыщем.

— А хутор? — спросил Филипп Остапович.

— А на хутор — уже после лавочника. А лучше и туда, и туда сразу нагрянуть. Это уж на месте со Степаном Игнатьевичем в Горячеводской решать лучше.

— Ага, — кивнул я. — Тоже думаю, тянуть не стоит. По-хорошему, хутор под Пятигорском надо накрывать быстро, пока слух не пошел. А еще перед этим надо горцев тряхнуть, да варнаков поспрашивать. Мало ли что мне не выложили, времени-то у меня немного было. Горцев я так и вовсе не допрашивал.

— Не допрашивал он… — крякнул Ненашев. — Да как ты, сопля зеленая, и вовсе с ними управиться мог — ума не приложу.

Мне вроде как обидеться положено было на такое обращение, но я только приподнял бровь и уставился на Филиппа Остаповича.

— Ты, Филипп Остапович, коней-то попридержи, — вступился за меня Строев. — Григорий нам уже не впервой нос утирает. А как ему это удается — другой вопрос. Добрый казак растет. Данила, — обратился он к Щеголю, — через два часа выезжайте в Пятигорск, распорядись.

— Ты, Гриша, домой ступай, да в дорогу собирайся. А мы пойдем поспрашиваем. Письмо напишу атаману Клюеву — с ним и направитесь в Пятигорск.

Щеголь хмыкнул. А атаман, расправив усы, добавил:

— По трофеям, Гриша, решать будем. Деньги да личное оружие горцев себе оставь. По остальной добыче думать станем, тут уж дело серьезное.

Не то чтобы я рвался захапать побольше, но и просто так расставаться с добытым не хотелось. Хотя атаман скупердяем вроде не был. Вот и будет ему проверка, так сказать, на вшивость. Я помолчал и добавил:

— Оружие там доброе, атаман. Ты его не спеши куда-нибудь отправлять. По уму — наших лучших стрелков вооружить. Оно еще службу сослужит.

— Дело говорит малец, — одобрительно сказал Щеголь.

— Поглядим, — поставил точку атаман. — Добре, станичники, все обговорили, давайте за дела примемся. Ты, Григорий, иди собирайся.

Я кивнул, попрощался и направился к выходу. Возле крыльца толпилось человек двадцать станичников — обсуждали случившееся. Стоило мне показаться, как меня тут же окружили, уже приготовились допрос устраивать.

— Что за сход такой! Не задерживайте Григория, ему скоро и так ехать надобно, а ты давай, сам поспешай! — гаркнул атаман, выйдя на крыльцо.

Я, воспользовавшись командой Строева, махнул станичникам, подошел к коновязи и вскочил на Звездочку.

Во дворе дома меня встретил нахмуренный дед.

— Что, Гришка, не сидится тебе на заднице спокойно?

— Деда, да так вышло, — развел я руками.

— Вышло у него…

Дед еще что-то побурчал себе под нос и пошел в хату, а мне на руки уже запрыгнула Машка. Аслан, чем-то занимавшийся во дворе, принялся помогать с лошадью.

— Алена, ты не начинай только, — сказал я. — Лучше накорми да в дорогу припасов приготовь, в Пятигорск мне надо.

— Что, Гриша, опять? — вздохнула девушка. — Хоть бы отдохнул с дороги.

— Некогда, Аленка, дела уж больно серьезные закрутились.

Глаза и правда слипались, и сейчас я с куда большим удовольствием отоспался бы часов пять, вместо тряски в седле. Но раз уж назвался груздем…

В Пятигорск мы выдвинулись с небольшой задержкой. По уму, лучше бы ехать с рассветом, но атаман решил иначе, а я человек небольшой, чтобы ему перечить. Хотя, признаться, рубило меня знатно.

Дома, как только пообедал и разгрузил трофеи с горцев, быстро проверил все для поездки в Пятигорск. Долго собираться нужды не было: сундук при мне, тревожный набор всегда под рукой. Но расслабляться все равно не стоило. Чуть-чуть, однако, выкроить времени получилось — почти час спокойно подремал, пока за мной не примчался посыльный от атамана.

И вот мы двинулись в Пятигорск. Десяток был опытный, да и командира их, урядника Егора Андреевича Урестова, я уже знал. Старшим же над всей операцией атаман поставил хорунжего Данилу Сидоровича Щеголя, а приглядывать за мной велел Якову. Видать, учли, что у того уже был такой опыт в Ставрополе.