Уложился, как и планировал, в неделю. Спасибо Бурсаку — телегу дал, да и лошадку к ней приученную.

Трофиму в благодарность я вручил старенькое ружье из трофеев. Он поначалу отнекивался, но я настоял.

— Бери, даже не думай! Ты меня шибко выручил. А у меня после горцев да варнаков этого добра… как у дурака махорки. Не обеднею.

— Благодарствую, Гриша! — Трофим аж светился. — Коли помощь какая потребуется — ты зови!

Чтобы успеть до холодов собрать ледник, я подключил и Трофима, и Проньку. Печник Ефим тоже захаживал — советовал, как блоки лучше укладывать, как щелей не наделать.

Мирон явился на третий день, как я и просил. Плотник — как всегда: старенький зипун, топор за поясом. Окинул взглядом яму и поднявшуюся кладку, кивнул.

— Просторно, — буркнул. — Добрый ледник будет. И правильно задумал: вход с северной стороны. Еще тебе пару больших горшков с солью надо в него поставить. Влагу тянуть станет. А при нужде на просушку вытащишь.

— Сделаю, дядь Мирон.

В итоге площадь вышла примерно четыре квадрата. Мне — за глаза: не на армию же провиант держать. По высоте — в полный рост стоять смогу.

Когда время подошло, начали делать накат из бревен. Сидор с Пронькой таскали, Мирон подгонял по месту. Бревна легли плотно, без зазоров. Сверху настелили доски, потом промазали глиной и закрыли дерном. Дерн Пронька возил пластами — срезал неподалеку от станицы и тянул на телеге.

— Так и не промерзнет зимой, и летом холод держать будет, — пояснил плотник. — И не провалится никто в твой погреб, случись что.

Когда крыша была почти готова, принялись за тамбур.

— Слушай, Мирон, — показал я руками. — Вот тут перед входом еще бы пристройку. Чтобы дверь не сразу на улицу выходила, а через маленькую комнатенку.

Плотник хмыкнул, но спорить не стал.

— Сделаем. Ты, главное, материалом обеспечивай, — усмехнулся он. — Добре выйдет.

Отмерили, вкопали столбы — на них ляжет крыша. Проем — ровно под дверь. Получилась небольшая «кабинка». По размеру чуть больше нужника, который Мирон еще летом поставил.

Открываешь дверь — и почти сразу лестница вниз. Ступеньки не широкие, как и планировал: сантиметров восемьдесят. Но спускаться удобно. Крышу тамбура тоже накрыли черепицей, и вся эта конструкция, как и прочие постройки во дворе, выглядела добротно.

С дверями Мирон повозился отдельно. Я просил, чтобы нижнюю — в сам ледник — сделал плотнее, без щелей. Утеплили войлоком, сверху холстом прикрыли.

— Холод держать будет, Гришка. Не переживай, — уверенно сказал мастер.

Из трубы, что осталась от водопровода, соорудили вентиляцию. Мирон сделал к ней крышку: чтобы вода лишняя не лилась, и закрыть при надобности можно.

— Гляди, тяга есть, сырость уходит, — Мирон поднес горящую щепу к отверстию в потолке. — Только зимой прикрывай основательно. С умом все делать надобно.

Внутри тоже все было готово. Вдоль стены поставили стеллаж в два яруса: нижний — под горшки, крынки, кадки, верхний — под корзины и мелочевку. Над входом, под самым потолком, вбили железные крюки. На такие, если приспичит, и тушу повесить можно.

— Ну что, хозяин, — сказал Мирон, — принимать работу будешь?

— Буду, — кивнул я. — Зимой обкатаем по полной.

Оставалось дождаться морозов и набить лед слоями.

Отметили большое дело ужином — со всеми, кто помогал. Я решил сделать плов. Специй, правда, не всех хватало: на рынке в Пятигорске все можно найти, но из головы вылетело, а когда вспомнил — уже поздно. Пришлось кашеварить из того, что было под рукой.

Аслан помогал, и вышло вкусно. Бригада оценила. А я себе зарубку сделал: затариться специями впрок, на всякий случай. Поесть я люблю, да и сам у печи постоять не против — только чтоб под руками было потребное.

И все это время я занимался не одним хозяйством. Слава Богу, никто не дергал. Атаман будто и вовсе забыл о моем существовании — и я был этому рад.

Каждое утро — тренировки с Пронькой. Три раза успел позаниматься с Яковом. И чуть ли не через день ездил на выселки к Семену Феофановичу.

С этим старым мастером мы сошлись быстро. Рука на клинке крепла, связки ложились чище. Только времени катастрофически не хватало — и Семен Феофанович мне это напоминал каждый раз, бурча себе под нос.

И вот на занятиях вылезло одно странное открытие. Связано оно было с моими шашками.

Мы с Феофановичем разным оружием пользовались. Он давал мне свою учебную — клинок добротный, правильный, без выкрутасов. Я отбивал связки, вроде выходило… движение все равно чувствовались угловатыми. Будто через силу.

— Руку расслабь, — ворчал Семен Феофанович, обходя меня кругом. — Не серпом машешь. Головой думай.

В тот день мы пару раз прошли простую связку. На третьей я все же опоздал — и он мягко, но ясно опустил шашку мне на плечо.

— В бою уже без руки остался бы, — сухо сказал он. — Соберись, Григорий. Вроде не девка с ухватом.

Я помялся. Потом отложил учебную и взял свою — родовую. Ту самую, что пришла со мной из другой жизни. По большому счету мое желание стать мастером в бое на шашках в первую очередь связано с тем, чтобы в полную силу пользоваться этими двумя родовыми клинками.

— Позволишь с этой, Семен Феофанович? — спросил я.

Он глянул, бровью дернул.

— Если голова не варит, то все едино, какой клинок в руках, казачонок.

Мы начали тот же самый комплекс.

И вдруг все встало на место.

Те же движения, та же связка — а тело будто вспомнило, как надо. Шашка пошла легко, без сопротивления. Я сам не понял как — а уже оказался у него за спиной: его клинок отбросил в сторону, свой остановил у ребер, не касаясь, конечно.

Старик застыл на миг. Потом шагнул назад и внимательно посмотрел — сначала на меня, потом на мой клинок.

— Хитрая у тебя сталь, Гриша, — протянул он. — Не простая. Береги ее. Такую ни за какие деньги не купить. И голову тоже береги.

Я отчетливо осознал разницу. Если пользуюсь своими родовыми клинками, или любыми другими. И она была довольно заметна.

Раньше я как-то интуитивно тянулся к шашке. Понятное дело, что скорострельность и дальность боя огнестрела будет расти с каждым годом. И роль белого оружия при этом станет уменьшаться. Но тяга к нему вовсе не из отрицания этого знания исходит. Где-то на подсознании ощущаю родство именно с этими клинками.

В очередной раз взял обе шашки в руки. Амбидекстром я не был, и чтобы научится достойно владеть двумя клинками в реальном бою это нужно потратить годы на тренировки. Но сейчас, держа их в руках я чувствовал с ними связь. Ее сложно объяснить, но будто они наполняют меня какой-то энергией. И в то же время я с ними делюсь своей. Она словно циркулирует от рукояти одной шашки к другой через мое тело.

Я прикрыл глаза и вспомнил деда в станице Волынская из той жизни. Его слова, которые он произносил перед смертью и вспышкой, что переместила мое сознание в это время. На мгновение мне показался образ воина, который шел по полю. В его левой руке был старый пистоль, а в правой знакомый клинок. Лицо я узнал, это было мое лицо из прошлой жизни, но со шрамом на щеке. Вдруг откуда-то с неба на воина спикировала птица. А он даже бровью не повел, продолжая свой размеренный шаг.

Не знаю как, но я понял, что это и есть мой пращур Алексей Прохоров, о котором говаривал дед Игнат. В этот момент меня будто обдало ветром, и я открыл глаза. Передо мной на земле сидел Хан.

— Ну что, внучек, выспался? Что-то ты сегодня припозднился. Всегда в это время уже носишься как оглашенный, а тут валяешься. Не приболел, чай?

— Нет, деда, все хорошо, — улыбнулся и потянулся я. — Отдых тоже нужен. Вчера знатно в бане попарились, вот сегодня и решил немного полениться.

— Ну ты гляди, коли в меру, то и можно, — дед поправил усы и втянул дым из трубки.

Я еще немного посидел, глядя, как в окно пробивается утренний свет. Вспомнился старый казак, который когда-то подбросил меня на телеге по тракту, сократив путь от Георгиевска до Пятигорска на десять верст.