Вода поднялась выше пояса, ноги начало сводить судорогой. Зубы сами залязгали, как будильник.

— Тише вы там! — рявкнул я на детей. — Держитесь за борта, не дергайтесь, а то выпадете!

— А ты дядя иди к берегу, сейчас малых принимать станешь! — Крикнул я станичнику, видя, что иначе он от холода просто свалится в воду.

Старший мальчишка вцепился крепче, малые только плакали. Течение било в бок, телега ощутимо кренилась. Еще чуть — и ее могло окончательно провернуть.

— По одному! — проревел я. — Сначала ты, мелкая!

Я протянул руки, забрал к себе девчонку. Она вцепилась в меня. Ногти, зараза, давно, видимо, не подстригали — всю шею раздерет.

Развернулся к берегу, передал ее казаку, который уже сам выбрался на мель и держался за куст, пошатываясь.

— Держи ребятенка!

Все это заняло секунды, но казалось вечностью.

Следом вытянули второго. Он пытался храбриться, но зубы стучали, одежда мокрая.

Остался старший.

Телега в этот момент дернулась сильнее, под днищем что-то глухо стукнуло — похоже, бревно или коряга какая.

Кузов повело, колесо окончательно ушло с мели. Я только успел увидеть, как мальчишку дернуло в сторону, пальцы соскользнули с мокрого борта.

Он, будто в замедлении, поехал вниз, в воду, хлопнул руками по поверхности — и исчез.

— Твою дивизию! — рявкнул я.

И сам, не раздумывая, нырнул туда, где видел парня в последний миг. Ледяная вода захлопнулась над головой.

Вода в этой бурной речушке была ледяная. Глаза резануло, дыхание сбило. Вода мутная, разглядеть что-либо чертовски сложно. Я сделал несколько гребков по течению, туда, куда снесло парнишку, и наконец разглядел мутные очертания его фигуры.

Пацана крутило, как тряпичную куклу, метрах в двух от меня. Я сделал еще пару гребков — ноги тут же свело судорогой. Поднырнул, ухватил мальчишку за кафтан, притянул к себе.

Он почти не дергался, видимо, воды уже успел нахлебаться. Я рявкнул прямо ему в ухо:

— Держись, малой! Главное — дыши!

Стал выгребать к берегу, выбираясь к мели. Ноги уже доставали дна, но нещадно скользили по камням.

— Давай сюда! — донеслось с берега. — Мы тут!

Станичник, зашедший по пояс в воду, уже тянулся ко мне правой, левой рукой держась за куст. Лицо синее, губы дрожат, да и у меня, похоже, в тот момент было не лучше. Я подтолкнул к нему пацана.

— Лови своего героя! — крикнул я казаку.

Он вцепился в сына, прижал к груди, потащил к мели. Я еще пару шагов сделал — и тоже вышел на более-менее твердый грунт. Было так холодно, что я даже в прошлой жизни ничего подобного не припомню. Мерзнуть доводилось, но чтобы вот так…

«Выходи, дурень, — прохрипел я самому себе. — Замерзнешь тут насмерть».

Поднялся, шлепая по воде, и выбрался на берег.

Мелкая девчонка сидела прямо на мерзлой траве и рыдала, прижимая к себе младшего братца. Тот уже не ревел, только всхлипывал, зубы отстукивали марш.

Старший лежал на спине, распластавшись, как выброшенная на берег рыба. Его отец тряс его за плечи:

— Ванюшка! Ваня, сынок, дыши…

Я подскочил к пацану, бухнулся на колени рядом. Губы синюшные, глаза закатились, грудь не двигается.

— Так, Ваня, — выдохнул я. — Не вздумай мне тут умирать, ясно?

Оттащил его чуть выше, туда, где было посуше. Повернул набок, приподнял за плечо и пару раз резко надавил ладонью под ребра. Изо рта выплеснулась вода, он дернулся.

— Ты что делаешь? — растерянно спросил казак, все еще держа сына за руку.

— Жить его заставляю, — коротко бросил я. — Отойди чуть поодаль, Савелий.

Перевернул пацана на спину, запрокинул голову. Разжал зубы, большим пальцем приоткрыл рот, чтобы язык не перекрывал горло. Руки сами отработали то, что когда-то вдалбливали на занятиях.

Тогда, в той жизни, мы отрабатывали это на резиновых манекенах. Я вспомнил, как в спортзале пахло потом, резиной и старой краской, инструктор орал, что «ошибка недопустима, у вас будет одна попытка». А тут вместо манекена — мокрый пацан, и попытка действительно одна.

Одна ладонь — на середине груди, вторая — сверху. Пару раз надавил, чувствуя, как под пальцами пружинит грудь. Потом прижался губами к его рту, сделал выдох.

Еще.

— Дыши, Ваня, — пробормотал я. — Давай, парень, не ленись.

После третьего захода он вдруг дернулся, закашлялся. Сначала тихо, потом сильнее, содрогаясь всем телом. Изо рта хлынула мутная вода. Он судорожно вдохнул, грудь дернулась, глаза приоткрылись.

— Вот так, — выдохнул я, отстраняясь. — Живой.

Ваня снова хрипло вдохнул, всхлипнул и слабо попытался повернуть голову.

— Па… — еле слышно сорвалось у него.

Савелий тут же повис над ним:

— Тут я, тут, сынок… Спаси Христос, Гриша, — он повернул ко мне голову, голос слегка дрогнул.

Я сел рядом, чувствуя, как руки наконец начинают дрожать не от холода, а от отступающего прилива адреналина.

— Держи его, Савелий, — сказал я тише. — Главное, гляди, чтобы голову не запрокидывал. Вот так. Лучше чутка на бок.

Он только кивнул в ответ, не отрываясь от сына.

Нужно было срочно согреваться, иначе мы все рисковали заболеть. Воспаление легких после такого переохлаждения схватить проще простого. А вот вылечиться от него в это время, без антибиотиков, — задача не из простых. Если память не изменяет, смертность сейчас доходит до восьмидесяти процентов. Короче, надо шевелиться, и поживее.

Глянул на девчонку — она прижимала к себе младшего, у обоих зубы стучали, как ложки о чугунок. Лица белые, мокрая одежда висит, как тряпка. Савелий то ли сам околел, то ли еще не пришел в себя: он так и сидел, держал Ваню.

— Садимся вон туда, к кустам, кучнее, — показал я ближе к склону. — Там ветер поменьше. Савелий, давай живее! Если хочешь, чтобы все дети выжили — торопиться надо! — гаркнул я.

Он встряхнул головой и подхватил старшего сына на руки. Я же взял мелкого, глянул в большие испуганные глаза.

— Как тебя звать, герой? — спросил я.

— Фе… Федя, — выдавил он, цепляясь за мой ворот.

— Добре, Федя. Держись.

Мелкий кивнул серьезно, будто я поручил ему важное задание. Руками вцепился в ворот так, что я аж хмыкнул. Девчонке подал свободную руку.

— Давай, красавица, за нами. Тебя то, как звать?

— Настя я, — всхлипнула она.

— А я Гриша.

Она махнула рукавом, вытирая нос, и всхлипывать перестала. В глазах все еще слезы, но подбородок уже почти не дрожит.

Мы выбрались к кустарнику, где земля была хоть и холодной, но более-менее сухой. Я отошел к Звездочке, сделал вид, что достаю два одеяла из переметной сумы. На самом деле они лежали в сундуке. Оттуда же достал горячий чайник — с чаем, считай кипяток. Я его для дороги заранее приготовил и убрал в сундук. К черту сейчас конспирацию, когда дети погибнуть могут. Да и не до того им, чтобы глупые вопросы задавать.

— Так, быстро, все раздеваемся! — велел я. — Всю мокрую одежду снимаем и вот в одеяла заворачиваемся.

Принес всю запасную одежду, что лежала в сундуке, и мы стали переодеваться. Исподнего на всех хватило, кроме Савелия. Да и размеры у нас разные. Мелким, конечно, все тряпье, что дал, великовато, но сейчас не до жиру.

Налил в две кружки горячего чая, одну дал Савелию, из второй сам сделал пару глотков и передал Насте.

— Чай пейте, согреться надо. Савелий, как напоишь Ваню — помогай с костром.

Станичник после пары глотков чая начал приходить в себя. Одежду он тоже снял. Своих сухих вещей у него не было, я дал ему холстину, в которую тот обернулся.

Кустарник был, слава богу, почти сухой. Ветки хоть и тонкие, зато их много. Я начал ломать и бросать рядом в кучу. Савелий без разговоров подключился. За несколько минут мы ободрали куст — вышла приличная куча хвороста для костра.

— Савелий, продолжай, а я огонь разводить начну.

Он глянул на детей и принялся ломать ветки на следующем кусте.