— Степан, — тихо спросил он, — понимает, что впутался в серьезное дело?

— Понимает, что пахнет жареным, — ответил я. — Ему ведь даже перед атаманом пришлось юлить. Тот лицо подневольное — приказ выполняет. А Михалыч не знает, откуда ветер, да и я толком не больше его ведаю. И это мне не нравится.

— Я в Георгиевске слово дал, помните? — спросил офицера. — «Человек с паролем придет — помоги ему». Свое дело я сделал. Теперь ваша очередь.

Афанасьев чуть усмехнулся. Устало.

— Эх, сразу понял, не простой ты казачонок, — сказал он. — Еще там, в лавке, когда мне по глупости самострел картечь в живот не разрядил.

Он поднялся, прошелся по комнате пару шагов, вернулся и оперся ладонями о стол.

— Ладно, — выдохнул он. — Ты прав.

— Алексей Лагутин — не просто курьер, — начал Андрей Павлович. — Его полгода назад ввели в окружение одного очень важного господина. Это была операция, и знали о ней в секретной части только двое. Я, Лагутин и… — он замялся, — третьего тебе, Гриша, лучше не знать. Скажу только, что фигура эта в Санкт-Петербурге очень серьезная.

Он замолчал, будто прикидывая, стоит ли идти дальше. Потом коротко кивнул самому себе.

— Господин этот — граф Рубанский, Петр Львович, — сказал он. — Важная фигура по военным поставкам на Кавказе. Через него идут почти все крупные контракты. Земли по хребту, половина фуражных подрядов, склады, тракты, свои приказчики при каждом начальстве.

У меня в голове щелкнуло.

Фамилию эту я уже слышал от Клюева и Строева. Богатей, с которым и сам губернатор лишний раз не рискнет вразрез идти.

— Так вот, — продолжил Андрей Павлович. — Граф этот слишком уверовал, что деньги и связи заменяют ему совесть и присягу.

Сказано было спокойно, но пальцы у него сжались.

— По нашим сведениям, через его людей пошли «странные» грузы, — тихо добавил он. — На бумагах — хозяйственные товары. На деле — оружие, порох, свинец. В горы. И, похоже, кое-какие сведения о наших частях. Где стоят, куда двигаются, какие гарнизоны ослаблены.

— Иностранцы? — спросил я.

Афанасьев криво усмехнулся.

— Если бы все упиралось только в горцев… — покачал он головой. — Рядом с Рубанским давно пасутся странные люди из английских торговых домов, да и кое-кто из французов светился. На глаза не лезут, работают через подставных. Но связь, по всем признакам, есть.

Он помолчал, постучал костяшками пальцев по столу.

— Жирновский, которого ты уже видел, — помнишь? — он кивнул мне. — С большой долей вероятности в одной упряжке с этим графом. Только Жирновский грязной работой занимается здесь, по нашему краю. А Рубанский прикрывает все наверху. Бумаги, подписи, деньги, серьезные поставки.

Он скривился.

— Не исключаю, что оба они по отдельности империи пакостят, каждый своим умом, — сказал он. — Но доказательств у меня пока нет. А гипотезы к делу не пришьешь.

— Веселая компания, — буркнул я.

— Вот чтобы понять, какой вред государству Рубанский наносит, Лагутина и ввели в его дом, — продолжил он. — Официально — остроумный офицер, хороший наездник, приятный собеседник. Вокруг таких домов всегда вьются молодые да удалые: бал, охота, карты, сплетни. А неофициально — он был моими глазами и ушами.

Он чуть подался вперед.

— Алексей должен был вытащить одно: прямые подтверждения, — сказал Андрей Павлович. — Не слухи и догадки, а бумаги. Переписку. Расписки. Свидетельства встреч. Фамилии тех, кто переводит золото в оружие. Имена посредников. Все, что связывает Рубанского с иностранцами, а возможно, и с такими же предателями, как он, по типу Жирновского.

— И что, успел? — спросил я.

— Частично, — вздохнул Афанасьев. — По последним донесениям, он вышел на двух доверенных управляющих. Один ведал поставками на казармы, второй — складами вдоль линии. Параллельно Алексей собирал слухи, отмечал, кто и когда бывает у графа, с кем тот запирается у себя в кабинете.

Он поморщился.

— Похоже, кто-то в доме графа понял, что «удалой офицер» слишком много замечает, — сказал он. — Схему поменяли. В одну ночь кое-кто исчез, кое-кому «случайно» прострелили голову на охоте. А Алексею прилетела пуля в бок.

— То есть подстрелили его люди Рубанского? — уточнил я.

— Да, — коротко ответил Андрей Павлович. — Алексей должен был выйти на меня совсем в другом месте и в другое время. Встречу планировали на стороне. Но видно, пришлось уходить как смог. Хорошо еще, до Михалыча дополз. Я, когда тебя в Пятигорск вызывал, тогда еще и не знал, что все так закрутится. А теперь планы ко псу под хвост.

Он перевел взгляд на дверь, будто видел сейчас не стенку, а весь двор.

— Степану я скажу только одно, — тихо добавил он. — Что у него на дворе временно скрывается человек, который служит не мне, а государю.

Я молча покрутил в руках обломанный огарок свечи.

— Вы понимаете, что Солодов знает много? — спросил я. — Он землю носом роет. Если еще раз придут с бумажкой, от погреба его уже не отвлечешь. В тот раз чудом пронесло.

— Понимаю, — отозвался Афанасьев. — Солодов — как раз человек Рубанского. Ай… — он махнул рукой. — У этого осьминога в каждом ведомстве люди прикормленные.

Уголок губ дернулся презрительно.

— И что дальше? — спросил я. — Мы тут Лагутина в погребе держим. Жандармы круги наматывают. Ваш граф по салонам шастает, словно ни при делах.

— Дальше… — протянул он и посмотрел на меня уже совсем пристально. — Дальше нам с тобой придется решить, насколько глубоко ты в это дело полезешь, Григорий.

Он сел, откинулся, но сразу выпрямился, будто у него вместо спины доска.

— Я тебе приказывать права не имею, — тихо сказал он. — Да даже если бы ты сейчас реестровым был — все равно мне не подчинялся бы. А тебе еще и четырнадцати нет. И слово свое, в Георгиевске данное, сдержал, как настоящий мужчина. За это тебе низкий поклон, да и при случае отблагодарю. Но дальше дороги расходятся. Есть несколько путей.

Он поднял ладонь.

— Первый — самый простой, — перечислял Афанасьев. — Ты передаешь мне все, что знаешь. Помогаешь сегодня ночью вывезти Алексея в другое место. На этом твое участие заканчивается. Живешь дальше, как и раньше. Станица, семья… забот у вас в Волынской и без меня хватает.

Он помолчал.

— Второй путь, — продолжил он, — ты остаешься для меня не просто проводником и человеком, который умеет думать, стрелять и изо всяких передряг выбираться. Ты становишься связным между Волынской, Клюевым и мной. Тогда ты уже не просто казачий сын. Ты входишь в это дело. Со всеми вытекающими.

Штабс-капитан задумался.

— И ты понимаешь, Гриша, — добавил он, — что супостаты в этом деле бывают не только по ту сторону кавказского хребта. Иногда они куда ближе. Гораздо ближе.

Я всерьез задумался над предложением Афанасьева. Дело он измыслил не простое — работать на него по-настоящему. Интересно, как он это себе представляет? Даже поняв за последнее время, что я по возможностям на голову превосхожу по умениям сверстников, в глазах окружающих я все равно останусь мальчишкой. Может, ему как раз это и нужно — тихий карманный головорез. Подумать о таком стоит серьезно.

У Андрея Палыча в Питере есть серьезный покровитель, и работает он, судя по всему, не на свой карман, а на государство. По духу мне это близко: в прошлой жизни я только и делал, что служил, пока не списали по ранению. И здесь, выбирая путь, другого для себя тоже не вижу. Род Прохоровых, насколько успел узнать, уже не первый век стоит на защите интересов государства.

Одно знаю точно — в политику лезть не хочу ни при каких обстоятельствах. Впрочем, что мне сейчас загадывать: четырнадцать стукнет только летом 1861 года, до полноценной службы еще как до Парижа раком. Пока я условно свободен, кроме обязательств перед своими, могу приносить реальную пользу и без чина. И про Жирновского забывать нельзя. Раз уж эта тварь каким-то образом связана с хозяином жизни Рубанским, пройти мимо не получится ни при каком раскладе.