Постояльцы занялись своими делами, а я достал плотный лист бумаги, обрывок карандаша и разместился за столом.

Рисовал я так себе, художник из меня никакой, но шорнику по коже должно быть понятно, что от него нужно. Сначала набросал поперечный ремень через грудь. От него вниз — кобура для револьвера. По старой привычке знаю, что пистолет часто удобнее выхватывать с груди. Чуть правее — три узких кармашка под метательные ножи.

От плеч вниз — два ремня с петлями под подсумки. Под каждый барабан — отдельный клапан, чтобы не болталось и не намокало. Всего под четыре барабана: два с одной стороны, два с другой. Снизу — кобура на бедро, как обычно.

Посмотрел на свои каляки-маляки.

«По сути, разгрузка получится, удобная такая РПС, — подумал я. — Только без модного пластика и липучек».

На бумаге выглядело вполне внятно. Я сунул лист за пазуху, накинул полушубок и пошел на базар.

Шорная мастерская в Пятигорске стояла чуть в стороне от рядов. Снаружи — навес, под ним на жердях висят конские шкуры, на веревках сушатся ремни. Запах стойкий: кожа, деготь, клей, конский пот. Нос кожевенную сразу учуял, несмотря на ноябрь.

Хозяина я раньше видел краем глаза, но дел с ним не имел. Невысокий, сухой мужик лет под пятьдесят, с седыми висками и цепкими руками. Порекомендовал мне его Михалыч. У нас в Волынской шорник тоже хороший, но этот, говорят, чуть ли не лучший на Кавказе. А раз я здесь — почему бы не воспользоваться.

— Доброго здравия, мастер, — вошел я, снимая шапку.

— И ты не хворай, молодец, — он оторвался от седла, которое штопал, отложив шило в сторону. — Что за надобность? Упряжь, подпруга, ремень?

— Посложнее малость, — сказал я и развернул листок на верстаке. — Вот такую штуку хочу.

Он наклонился, щурясь, провел пальцем по линиям.

— Это что же у тебя, — задумчиво протянул он, — ремень через плечо, тут подсумки… А кобуры две?

— Одна на груди, под рукой, — показал я. — Вторая — на боку, как водится. Тут, — ткнул пальцем в рисунок, — под барабаны подсумки. Четыре штуки. Чтобы при скачке не вылетали и не намокли, если что. На поясе еще подсумок подо всякое. Ну и фляжка здесь крепиться будет, — показал я.

— Не маловат ли ты, хлопец, для таких заказов? — хмыкнул мастер.

— В самый раз, дяденька! — ухмыльнулся я. — Нас сейчас в станице гоняют, вот и придумал кое-что. Так сподручнее по горам бегать будет, коли меня в пластуны определят.

Шорник еще раз посмотрел на листок, потом на меня.

— Ремни какие хочешь?

— Плечевые ремни мягче делай, — ответил я. — Чтоб по черкеске были, не резали. Крепеж — на пряжках, подгон по росту. И чтоб при надобности снять каждый подсумок можно было.

— Непростую ты задумку измыслил, — прищурился он. — Платить-то есть чем?

— Честную цену назовешь — вперед оплачу, — сказал я. — Но и халтуру не приемлю.

Он помолчал, прикидывая.

— За такую работу дешевле четырех рублей я и браться не буду, — наконец выдал. — Кожа нужна добрая, нитки толстые — сносу не будет. Да и повозиться придется.

— Сколько по времени?

— Если сегодня аванс оставишь… — он помял бороду. — Недели за полторы управлюсь. Но если очень припечет, можно к праздникам ускориться. Дней за пять-шесть.

Я прикинул: «Если Андрей Палыч приедет, то меня в Пятигорске может уже и не быть.»

— Давай так, мастер, — сказал я. — Мне нужно скорее. Я оставляю тебе полную сумму за работу сейчас. Если к десятому числу будет готово — отлично. Не будет — все равно заберу, но уже когда опять появлюсь в Пятигорске. В таком разе пусть лежит, пока не приеду.

Он удивленно поднял брови:

— Прямо полную?

Я достал из кошеля и отсчитал четыре рубля на стол.

— По рукам?

Шорник пересчитал деньги, спрятал в ящик.

— По рукам, хлопец! — кивнул он. — К десятому постараюсь. А если не уложусь, то заказ твой не пропадет.

— Только размеры верные делай и листок мой не потеряй, — сказал я.

— Не впервой, чай, — буркнул мастер. — Разберусь.

Я уже собрался уходить, но мастер меня окликнул:

— Погоди, казачонок. Ты куда собрался? Мне ведь твои пистоли нужны, да и барабаны энти. Как иначе я размеры сделаю?

Я почесал затылок. Без оружия вот так оставаться не хотелось. Хотя, на крайний случай, у меня еще Лефоше графа, да один «Кольт Нэви» капсульный имеется. Управлюсь, если что приключится. Зато есть надежда, что мастер все как надо сделает.

Обратно я возвращался не торопясь. Ветер с гор стал порезче, по улице тянуло дымом. У ворот постоялого двора стояла телега тех самых то ли инженеров, то ли приказчиков — видно было, что они уезжать собрались. Степан как раз что-то им объяснял, показывая направление руками.

В зале было мрачновато, небо затянуло тучами, окна света мало пропускали. Лампа на столе да печь потрескивает.

За ближним столом сидел один-единственный гость — в потертом армяке, со странной бородкой и надвинутым на глаза картузом. Он держал кружку обеими руками, согревая пальцы. Лицо наполовину в тени.

— Доброго здравия, — кивнул я, проходя мимо.

— И тебе… казачонок, — негромко ответил он.

Я застыл.

Голос узнал сразу. Чужая борода, непривычная одежда — а интонацию Афанасьева не спутать.

Он поднял голову и взглянул на меня.

— Андрей Павлович… — выдохнул я.

Он чуть качнул головой, призывая к тишине.

— Для всех здесь я купец из Георгиевска, — тихо усмехнулся он. — А вот поговорить нам с тобой и в самом деле есть о чем.

Мы переглянулись.

— Степан Михайлович у себя? — спросил Афанасьев вполголоса.

— Тут, — кивнул я. — На кухне возится.

— Хорошо.

Он отставил кружку и поднялся, едва заметно перехватив дыхание. Видно было, что до полного выздоровления ему далеко.

— Комната отдельная найдется?

— Найдется, — отозвался я.

Я заглянул на кухню:

— Степан Михалыч, — крикнул я, — мне с гостем нужно переговорить в тишине. В дальней горнице посидим, ты меня не потеряй.

Михалыч выглянул из-за печи, вытер руки о фартук и внимательно всмотрелся в бородатого «купца». Понял он, кажется, не хуже меня, но вслух только буркнул:

— Сидите. Кто, никто не потревожит.

В дальней горнице было прохладнее, чем в зале. Маленькое оконце, на столе — незажженная свечка. Я прикрыл за штабс-капитаном дверь запалил огарок.

Афанасьев снял картуз, положил рядом, прошел к столу и сел на лавку. Пальцами машинально тронул край накладной бороды, словно проверял, держится ли.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив.

— Ну, Григорий, — сказал он. — Как Алексей Лагутин? Жив?

— Жив покуда, — ответил я.

И коротко рассказал о том, как мы перетащили его в погреб, чтобы спрятать, и как его искали всем миром.

Андрей Павлович слушал внимательно, не перебивая. Только раз зажал пальцами переносицу, когда услышал про жандармов и Солодова.

— В погребе, говоришь, держите? — переспросил он.

— Там. А где еще? — пожал я плечами. — От печи подпол немного прогревается, сквозняка нет. Да и сейчас это меньшая из бед. Температура у него не зашкаливает, пульс ровнее стал. Если гной не пойдет вглубь — вытянем.

— «Если», — тихо повторил он.

Я кивнул.

— Заражения в брюхе, по всем признакам, пока нет. Живот мягкий. Дышит ровно, хрипов сильных нет. По крайней мере, на сегодня. Но держать его по подвалам долго нельзя.

Андрей Павлович провел ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль.

— Спасибо, Григорий, — сказал он негромко. — За то, что вообще взялся. И за то, что не бросил Лешу.

Я кивнул и чуть наклонился вперед.

— Я же слово давал, куда бы делся. Вот только, Андрей Павлович, одно не дает покоя. В толк не возьму, что вообще происходит.

Я покосился на дверь.

— Михалыч своим двором рискует. Я тоже шкурой. Хоть краешком посвятите нас в это дело.

Он молчал пару секунд. Смотрел поверх моей головы, куда-то в угол.