— Нет, — махнул он рукой. — Тихо. Ко мне пока никто не совался. Видать, ищут уже в другом месте.

— Ну и добре, — сказал я. — Лагутина довезли нормально, фельдшер за него взялся. Так что, Михалыч, считай, ты человека спас.

— Ну и слава Богу, — тихо сказал Степан.

Он потянулся к чайнику, плеснул себе в кружку, потом глянул на меня поверх края:

— Ты бы чего в брюхо закинул. Щи еще остались.

— Щи щами, — сказал я, — но у меня в мыслях было другое.

— Это какое же? — подозрительно спросил он.

— Сейчас увидишь.

Я смотался на базар, как только позавтракал. Ноги сами дорогу помнили — к ряду, где восточные сладости продают. Пахлава там была такая, что в прошлый приезд брал: медом пропитанная, с орехами, что хрустят на зубах. Cам ее любил, но главное — помнил, как у Михалыча глаза загорелись, когда я ее к чаю достал.

— Давай, матушка, вон тот поднос, — показал я. — И еще горсточку вон тех, поменьше.

— Деньги-то есть, хлопчик?

— Не впервой беру, — усмехнулся я, вытаскивая кошель. — Не обижу.

Расплатился, попросил завернуть все в чистую тряпицу, спрятал под полушубок и пошел обратно, лавируя меж людей.

Когда я вошел в зал, Степан уже хлопотал по хозяйству.

— Ты чего это шастаешь туда-сюда, — проворчал он.

— Я по делу, — сказал я и бухнул сверток на стол.

— Что там еще? — недоверчиво спросил Михалыч, но тряпицу развязал.

Запах меда и орехов ударил сразу. Усы у него дрогнули.

— О-хо-хо… — только и выдохнул он. — Это, казачонок, уже излишество.

— Ничего, после такого дела и побаловать себя можно, — сказал я.

Он молча взял кусочек, попробовал, прижмурился от удовольствия.

— Вот за это, Григорий, — сказал он после второго куска, — я готов был бы и еще одного Лагутина спрятать. Приводи, — и расхохотался.

— Не зарекайся, — фыркнул я.

— Я ненадолго тут еще задержусь, — сказал я. — Часок-другой у тебя посижу, потом надо будет собираться в Волынскую.

— Рано же еще, — тут же отозвался Степан. — Отдохни как следует.

— Я и так отдохнул, — пожал я плечами. — Дед, небось, уже меня потерял. Дел в станице навалом.

Степан вздохнул.

— Ну да, Игнат Ерофеевич может, коли решит, так и выпорет, — сказал он.

— Точно, — усмехнулся я.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем обычно.

— Ты, Гришка, береги себя, — сказал он тихо. — Я старый уже, многое повидал. Таких, как ты, судьба редко жалеет.

— Да мне ее жалость до одного места. Лишь бы удача не отступала, да в семье все ладилось.

— Это верно, — пробурчал он.

— Ладно, Степан Михалыч, — сказал я, допивая чай. — Пойду лошадей гляну, потом вещи собирать начну. Да и в путь, если погода не испортится.

— Заезжай, как снова в Пятигорск податься надумаешь, — сказал он, тоже поднимаясь.

— Заеду, — кивнул я. — Еще к шорнику вашему надо. Должен сделать мне удобную вещь, если не запьет, конечно.

Мы оба усмехнулись.

— Спаси Христос, Григорий, — сказал он уже почти шепотом.

— Во славу Божию, Степан Михалыч, — ответил я.

Вышел во двор и вдохнул холодного свежего воздуха. Где-то вдали виднелись горы, припорошенные свежим снегом. Дело было сделано. А мне самое время возвращаться домой — в Волынскую, к своим.

В этот раз дорога на Волынскую показалась мне более приветливой. Солнышко вышло, ветер терпимый, не ледяной. Для начала ноября — подарок.

Ласточка шла размеренным шагом, привычно покачивая вьюками. Я сидел на Звездочке: сегодня торопиться было некуда. После последних дней сам был не прочь просто ехать и дышать свежим воздухом.

Перед выездом меня еще раз дернул к себе оружейник Игнатий Петрович. Примчался прямо во двор к Михалычу, запыхавшийся, в своем потертом армяке, с глазами, как у кота, что сметану учуял.

— Григорий, — почти с порога начал он, — покажи-ка еще раз винтовку свою, забугорную.

— Американская она, Игнатий Петрович, — поправил я. — Но что ж не показать, могу.

Он бережно взял Кольт М1855, как дорогую хрупкую вазу. Проверил барабан, приложился, глянул вдоль ствола, щурясь.

— Эх, — только и сказал. — Вишь, работа какая. А сталь…

Потом перевел на меня взгляд:

— Продай, а?

— Такая корова нужна самому, — спокойно ответил я. — Я к ней привык уже. На коротких расстояниях шесть выстрелов — всяко лучше одного. Но и проблемы могут случиться, если без ума обращаться. Место ей в бою я нашел.

— Деньги хорошие дам, — не унимался оружейник. — За такую кто понимать будет, не поскупится. В Пятигорске покупателей найду, будь спокоен.

Он назвал сумму — аж в семьдесят рублей. Весьма недурно. Но тут же представил, как опять с каким карамультуком в горы идти, и самому себе захотелось сказать пару ласковых.

— Нет, — сказал я. — Это подарок. Может статься, она мне еще жизнь спасет.

— А если взамен штуцер добуду? — не сдавался он. — Не хуже, а то и получше.

— Ты мне «Шарпс» и так обещал. А коли что многозарядное, получше этого, найдешь — тогда и поговорим, — ответил я.

Он вздохнул, но обиды не показал. Еще раз погладил пальцами приклад, как спину любимой бабы и вернул мне винтовку.

— Ладно, Гриша, — сказал он. — Береги. Только если что — кроме меня никуда не девай. Я к таким штукам неравнодушен.

Я кивнул, уложил револьверку на привычное место. Сейчас мне нужен был каждый рабочий инструмент, а не лишние рубли — с ними пока и так, слава Богу.

Перед самым выездом я все-таки смотался на базар. И ушел оттуда, как водится, с полными руками, точнее сказать вьюками. Про родных я не забывал: каждому хотел что-то привезти, чтобы по душе пришлось. Где поторговался, где взял как есть.

Ласточка недовольно пошевелила ушами, когда я зацепил последний тюк, но терпела. Кобыла умная, понимает, что домой едем, сдюжит.

К полудню дорога подсохла. Грязь уже не так липла к копытам, колеи за ночь чуть подмерзли. По обочинам — серо-желтая трава, кое-где почерневшие кусты, но зелени еще хватало. С гор тянуло свежестью и дымком — где-то жгли валежник или кизяк.

Ехал я в своей новой бурке. Подобрал ее накануне, в Пятигорске, у одного купца. Бурка была больше под пешего: колокольчиком, книзу расширяется, плечи узкие, без длинного ворса, чуть ниже колен. Купец уверял, что бурка андийская. Я в этих тонкостях знатоком не был, да и все равно. Главное — легкая, мягкая и тепло держит как надо. Для такой погоды — самое оно. Вид у меня в ней был, наверное, как у недоросля-пастуха, но это даже к лучшему.

Пока Ласточка и Звездочка мерно переставляли ноги, мысли сами вернулись к утру.

К атаману я все-таки заехал, как и собирался. Уезжать из Горячеводской, не отметившись у Степана Осиповича, было бы по-свински.

Клюев оказался в правлении. Стол завален бумагами, у окна писарь скребет пером, сам атаман хмурый, с синяками под глазами. Видно, последних пару дней его неплохо донимали.

— Здорово дневали, Степан Осипович, — сказал я, переступая порог.

— И ты не хворай, Григорий, — он поднял на меня взгляд, бровь чуть дернулась. — По делу ли али так, с дороги?

— Отъезжать хочу, — ответил я. — Думал, сначала к вам зайти. За обыск этот обговорить…

Он махнул рукой, как от мух.

— Брось. Не ты это все затеял. С Андреем Павловичем мы уже потолковали, — тихо сказал он. — Объяснил он мне все. По Степану Михайловичу тоже все говорено.

Честно сказать, мне полегчало.

— Благодарствую, атаман, — выдохнул я.

— Смотри только, чтобы в следующий раз по твою душу полк жандармов не пригнали.

У двери уже топтался посыльный с запечатанным пакетом, писарь оглядывался, ждал, когда атаман к бумагам вернется. Я понял, что отвлекаю.

— Ладно, — сказал я. — Не буду мешать.

— Ступай, Гриша, — кивнул Клюев. — Деду твоему поклон передавай. А в остальном… живи пока спокойно.