Последние версты шли почти в полной темноте. Тучи закрыли даже редкие звезды, и луна толком света не давала. Пришлось остановиться, спрыгнуть на землю и вытащить из сундука керосиновую лампу. Зажег и подвесил на луку седла. Теперь хотя бы дорогу под ногами видно, а не одну черную кашу.

Звездочка и Ласточка шли осторожно, выбирая места, где поменьше грязи. На подъемах пыхтели, фыркали, но в целом держались молодцом.

Погода была такая, что останавливаться на ночевку совсем не хотелось. Сырой промозглый ветер с гор вмиг выстудил бы до костей, пока костер разведешь. Да и сидеть одному под дождем, когда в нескольких верстах нормальное человеческое жилье, особой романтики не прибавляет. Поэтому добраться решил во что бы то ни стало.

Я свернул с дороги правее, к знакомому проселку. Лампа качнулась на седле, выхватывая из темноты серые кусты и редкие заборы. Начинался Пятигорск, а мне нужен был постоялый двор моего знакомого. Хотя какого знакомого — летом только и познакомились.

Летом здесь пыль столбом стояла, кузова подвод грохотали, бабы у ворот семечки лузгали. Теперь та же улица встречала нас грязью и редким светом в окнах.

— Еще чуть-чуть, Звездочка, — сказал я кобыле. — Скоро к людям выйдем. И к горячему борщу, если Господь смилуется.

При одном воспоминании желудок недовольно заурчал. Летом Степан Михалыч дивным борщом потчевал, что я потом еще неделю вспоминал: наваристый, с чесночком, с салом, да сметана сверху такой горкой, что ложка стояла.

Я аж фыркнул, отгоняя слюну.

— Во, нашел, о чем думать, — проворчал я. — Добраться бы сначала до Степана Михалыча по такой дороге.

Дорога стала более накатанной. Впереди показались первые ограды станицы Горячеводской. Дома темнели вдоль улицы.

Редкие окна светились тусклым, желтым светом. Лай собак потянулся нам навстречу — сначала издалека, потом ближе. Кто-то крикнул, хлопнула калитка, но быстро все стихло.

Я повернул в знакомый переулок, где стоял постоялый двор Степана Михалыча.

Здесь я летом останавливался, дорогу хорошо помню. Лампа выхватила из темноты знакомые очертания забора: косой штакетник, старая вишня у ворот.

Только вот…

Я подъехал ближе и уже потянулся стукнуть в ворота, как те сами дернулись. Щель приоткрылась, и в нее уставился ствол двустволки.

За ним — знакомый, но уставший до неузнаваемости глаз Степана Михалыча.

— Тише, казак, — хрипло сказал он. — Назовись, чьих будешь… да побыстрее.

Голос у него был такой, будто он не спал давно и еще в нем чувствовалась тревога.

Я смотрел на ствол ружья, направленный мне в грудь. Знакомый ствол — двустволка Степана Михалыча. Только по весне да осени он ей больше по уткам да зайцам щелкал, а не в гостей целил.

— Тише, казак, — донеслось из-за ворот. — Назовись, чьих будешь, да побыстрее.

Голос хриплый, уставший. И нервный — чего за ним раньше не водилось.

— Да своих я, своих, — нарочно не торопясь ответил ему. — Григорий Прохоров. Тот самый, что у тебя летом борщ хлебал. Степан Михалыч, ты ружье убери, а то беда приключиться может.

За воротами наступила короткая пауза. Потом — ругательство вполголоса, щелчок курка, и ствол ушел в сторону. Щель в воротах расширилась. В темноте появился знакомый силуэт.

— Господи Боже мой… — выдохнул хозяин, вглядываясь. — Гришка… живой, значит.

— Есть такое дело, — кивнул я. — Коли не пальнешь ненароком, и дальше такой красивый останусь. Отворяй уже, ради Бога, промок я тут, как собака.

Створки ворот нехотя поползли в стороны. Я подтолкнул Звездочку, и мы въехали во двор.

Он встретил нас какой-то тревожной тишиной. Не слышно ни храпа лошадей, ни стука ведер, ни привычной ругани казачек у колодца, что припоминаю по летнему времени. Только ветер шуршит по углам, да где-то в конюшне коротко фыркнула лошадь. В светелке горел тусклый желтый свет. Занавеска дернулась, будто кто-то спрятался при виде гостя.

— Степан Михалыч, здрав будь, — я спрыгнул с седла. — Это у тебя постоялый двор или оборону крепости держишь?

— И тебе поздорову, Гриша. Время нынче такое, — буркнул хозяин, оглядывая улицу, и поспешно прикрыл ворота. — Вот приходится беречься.

Я заметил, что ружье он из рук не выпускает. Только ствол опустил ниже.

— Что у тебя тут за военный стан? — я хлопнул по шее Звездочку, успокаивая. Она нервно переступала, мотала головой. — В прошлый раз у тебя мир да благодать была. Разве что бабы лаялись, да постояльцы порой чудили.

Степан дернул плечом.

— Эх… — тихо сказал он и махнул рукой. — Заходи, озяб, чай. Там и расскажу.

— Это я с радостью, — кивнул я. — Но сначала сказывай, что стряслось. Вид у тебя, будто на казнь ведут.

Он помолчал, переводя взгляд с меня на ворота, потом на темное окно конюшни. Ружье перекатилось у него в руках.

— Нехорошее дело, Григорий… — наконец выдавил он. — К атаману с ним не могу пойти. И тебя, как ни странно, касается.

— Это как это? — прищурился я. — У станичников, коли беда, весь люд собирается. Ты ж сам летом мне в уши дул, что «один за всех».

— Оно так… — Степан криво усмехнулся. — Да только тут, коль к нашим пойду, меня же первого и повяжут. Гость у меня не простой.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— И, Гриня, гость-то этот именно по твою душу явился.

Я, услышав его слова, только и смог, что рот открыть.

— Это как это — по мою душу? — выдавил я. — Я ж вроде никому пока на горло не наступал.

— Пошли, — отмахнулся Степан Михалыч. — Не на дворе языком молоть.

Он спрятал ружье за спину, но так, чтобы в любой момент подхватить, и пошел по грязи к крыльцу, оборачиваясь и поглядывая на ворота.

Я Звездочку с Ласточкой отвел к конюшне, на ходу бросив:

— Коней моих к своим поставь, ладно? Овса не жалей, они сегодня отработали за семерых.

— Поставим, — кивнул он. — Сейчас Прошку позову…

Он зашел в помещение и крикнул:

— Прошка! Подымайся, коней обиходить надо!

Через пару минут выскочил парнишка, практически моего возраста. Он схватил кружку со стола, сделал пару глотков и помчался к конюшне.

Внутри небольшого зала, где обычно обедали постояльцы, горела лампа, чадя фитилем. За столом никого, лавки пустые.

— Проходи, садись, — Степан показал на лавку. — Сейчас чай налью. Есть будешь?

— А то, кишка кишке бьет по башке, — не задумываясь, выпалил я.

Михалыч только крякнул. Потом хохотнул и почесал затылок:

— По башке его бьет… — пробормотал он и скрылся на кухне.

Быстро принес большую миску еще теплых щей, два куска хлеба, а потом две чашки горячего чаю.

— Давай, Степан Михалыч, рассказывай, — сказал я, налегая на щи. — Кто ко мне тут явился?

— Днем, к обеду, пришел ко мне гость, — начал он. — Кровью залит, околесицу какую-то несет. Не знаю, как сам сумел дорогу найти.

— Что сказал-то?

Степан провел ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Сказал, мол, в пути худо стало, нужен пригляд и покой на день-другой. И что он Григория Прохорова дожидается по делу очень важному, секретному. Вот, — он кивнул на меня и поднял палец вверх.

— Во дает… Надо поглядеть, кто таков, — фыркнул я, пока, не понимая, в чем дело.

— А мне-то откуда знать? — вспыхнул Степан. — Ты ж по Ставрополям шатаешься, у тебя там связи со штабом были. Мало ли, кого ты где послал. Да и здесь, в станице, бают, вы с Волынскими отличились недавно. Ну я-то тебя знаю, дурного от тебя не видел, вот и решил на свою голову схоронить этого бедолагу. А вдруг и правда что-то очень важное.

Я вздохнул:

— И что дальше, Степан Михалыч, не томи, — спросил я.

— Дальше положили его в дальней горнице. Шибко просил никого к нему не пускать, только тебя, коли объявишься. И чтоб, если кто спросит, отвечать, мол, не было никого.

Степан помолчал.

— А через пару часов явились жандармы.