Вот так всегда. Не успел войти — уже начинается веселая жизнь.

— Много их было? — спросил я.

— Трое. Да еще один в штатском рядом мордой кривил. Спрашивали, не останавливался ли у меня проезжий поручик такой-то, — он назвал фамилию, но я ее не запомнил, — или человек на него похожий.

— И что ты им?

— А что я? — развел руками Степан. — Сказал, что люди бывают разные, туда-сюда ездят. Один был, да задержался ненадолго, поел и уехал.

Михалыч скривился.

— Они по двору прошлись, в конюшню заглянули, хотели по комнатам пройтись. Да я сказал, что раз досмотр, то только через атамана Клюева. Это все-таки станица, и правила здесь наши станичные. Они только поморщились да ушли, — Степан пожал плечами.

Я невольно усмехнулся. Картина рисовалась очень знакомая, хоть время и другое.

— И что теперь?

— А теперь по станице слух кто-то пустил, — Степан понизил голос. — Будто в Горячеводской скрывается важный преступник. То ли за измена на нем, то ли участие в каких-то делах против государства. Люди у нас языками любят чесать.

Он наклонился ближе:

— А он у меня тут лежит. И если узнают — снимут шкуру и с него, и с меня, ну и с тебя за компанию. И на кой, прости Господи, я в это ввязался, — он перекрестился.

Я откинулся на лавке, глядя на него.

— А как ты понял, что он по мою душу?

— Так он, как в себя пришел, первое, что сказал — «Прохоров Григорий». Точнее, промычал. Я подумал, бредит. А потом еще говорил чудные слова, еще про тайну и опасность. Но многого было не разобрать.

— А «чудные слова» какие?

Степан помялся.

— «Ласточкино гнездо». Три раза повторил — я запомнил.

Я сразу вспомнил Георгиевск, штабс-капитана Афанасьева, его пристальный взгляд.

«Мой человек может выйти на тебя, — говорил тогда Афанасьев. — Если назовет пароль — „Ласточкино гнездо“, не сомневайся, это он. Помоги ему».

— Имя говорил?

— Алексей, кажется, — Степан поморщился. — Фамилию не расслышал. Либо я чего напутал.

— Алексей, значит… — повторил я. — Пошли, знакомиться будем.

Дальняя горница встретила нас полумраком и запахом крови. Лампа стояла на табурете у стены. Не сильно освещая тесную комнатушку.

На лавке у стены лежал человек. Сверху его частично накрыли старым полушубком, отчетливо виднелась повязка на боку. Лицо белое, с синевой под глазами. Волосы прилипли ко лбу.

— Алексей, — позвал я, присаживаясь рядом. — Алексей, слышишь меня?

Он дернул веками. Губы шевельнулись и только. Я наклонился ближе.

— Говори уже, пока не передумал, — буркнул я.

Взгляд мутный, но цепкий. Он буквально впился в мое лицо, будто сверял с тем, что ему описывали.

— Григорий Прохоров? — еле слышно спросил он.

— Он самый, — ответил я. — Ты, значит, от Афанасьева?

— Ласточкино… гнездо… — прохрипел он, открывая глаза. — Да… Алексей… Лагутин, — выдавил он. — Худо дело, Гриша…

Голос сорвался, он закашлялся, губы окрасились кровью.

— Все, хватит пока разговоров, — я положил ему ладонь на плечо. — Если помрешь у меня на руках, Афанасьев тебе премию не выпишет и со службы погонит. Давай-ка сначала глянем, что у тебя там за художества на боку.

— Степан Михалыч, будь добр, — повернулся я к хозяину. — Надо воды горячей, чистые тряпки и чего покрепче. В смысле — самогон, спирту у тебя не водится. И иголку с ниткой.

— Водка есть, — кивнул он. — Щас принесу.

— Не водка, а самогон давай, — поправил я. — Он у тебя забористее.

Пока он ходил, я аккуратно начал разматывать старую повязку. Тряпки прилипли к ране, Алексей шипел сквозь зубы, но терпел. Я смочил их водой — повязки стали отходить легче.

Рана была пулевая. Пуля вошла в бок, чуть ниже ребер. Выходного отверстия не видать — либо застряла, либо прошла по касательной и все вокруг разнесла. Не пойму. Кожа вокруг посинела и покраснела, местами уже шло нагноение. Запах тоже был нехороший.

— Давно его зацепило? — спросил я, не отрываясь от дела.

— Вроде третий день пошел, — вздохнул Степан, входя с кастрюлей. — В дороге, видимо, перевязали как могли — и ко мне. Я хотел было звать фельдшера, но Алексей энтот сразу сказал, что никак нельзя.

— Как могли… — проворчал я. — Как всегда, через одно место.

В прошлой жизни я такие вещи видел часто. Дать инфекции разгуляться — и она любого поборет, даже богатыря свалит.

Я налил самогон в чашку, обмакнул туда чистую тряпицу и начал медленно отмачивать засохшую кровь, счищая грязь.

— Потерпи, Лагутин, — сказал я. — Иначе долго не проживешь. На вот, держи, — протянул ему деревянную ложку со стола.

— Спасибо… — хрипло усмехнулся он, сжав зубами деревяшку.

Когда рана очистилась, стало видно, что пуля сидит неглубоко, ближе к коже. Повезло: ничего жизненно важного не задело, иначе он до Пятигорска вообще бы не доехал.

— Иглу давай, — протянул я руку.

Степан положил на стол иголку с ниткой.

Я поднес иглу к огню, подержал, чтобы прокалить, потом макнул в самогон.

— Слушай сюда, Алексей, — сказал я. — Сейчас будет очень неприятно. Но если все пройдет как надо, завтра ты уже будешь ругаться, а послезавтра — спорить. Даст Бог, Антонов огонь мимо тебя пройдет, — перекрестился я.

Он едва заметно кивнул.

Когда вытаскивал пулю, Лагутин замычал, и отчетливо был слышен треск деревянной ложки в его зубах.

Шить пришлось долго. Технически я понимал, что делать, но этими руками еще не доводилось, да и местные нитки были грубоваты.

Алексей пару раз терял сознание, потом снова приходил в себя. Один раз ухватил меня за рукав так, что костяшки побелели.

— Жить будешь, спаси Христос, — сказал я. — Не дергайся.

Наконец рану удалось стянуть как надо. Я налил еще немного самогона прямо на шов — Алексей дернулся всем телом, но не вскрикнул.

— Вот теперь завязываем, — сказал я, накладывая чистую повязку.

Степан смотрел на все это со стороны, видно было, как он переживает за Лагутина. По большому счету Алексей для Михалыча — никто, но ответственность, видать, чувствует.

— Ну что, вытянем? — спросил он тихо, когда я закончил.

— Если не дадим ему замерзнуть, не допустим, чтобы тут толпы людей шастали, и Антонов огонь не начнется, — кивнул я. — Организм у него крепкий, но и рана серьезная. Почитай, бочину разворотило.

Я взглянул на Алексея. Тот лежал с закрытыми глазами, но уже дышал ровнее. Деревянная ложка, переломленная пополам, валялась на полу.

— Афанасьев… придет? — одними губами спросил он.

— Даст Бог, послезавтра будет, — ответил я. — Если враги, что тебя прихватили, до него добраться не решат.

Мы вышли в общий зал, оставив Алексея в покое. Степан сразу плеснул себе в кружку самогона на два пальца и залпом выпил.

— Теперь ты понимаешь, почему я к атаману не могу? — тихо спросил он. — Узнают, что я у себя этого прячу — скажут, что я замышляю чего против властей.

— Понимаю, — кивнул я. — Ты пойми, Михалыч. Он на секретную часть штаба работает. И раз за ним такую охоту устроили, значит, Афанасьев раскопал что-то серьезное. И те, у кого рыльце в пушку, никак не хотят, чтобы правда всплыла. Вот и результат, сам видишь, — я прошелся взглядом по дверям, темным окнам, печи. — С атаманом, как Афанасьев прибудет, переговорим, можешь быть покоен. Он у вас казак справный, с умом, все поймет. Но если сейчас рассказать, мы его как бы против официальной власти и закона поставим. Дожидаться Андрея Палыча надо. Дожидаться, Михалыч, понимаешь? Да и слово я ему дал, что помогу человеку его.

Мысленно представил, как сюда войдут жандармы, где встанут, что увидят первым делом.

— Ладно, — сказал я. — Будем менять правила игры.

— Это как?

— Во-первых, никто, кроме нас двоих, не должен знать, что Лагутин у тебя лежит. Ни бабы, ни случайные постояльцы. Поэтому сегодня никого больше не принимай.

— А если кто приедет. Хотя на ночь никого почитай и не бывает?