Я на миг представил, как Яков, узнав, что я снова иду один, начнет ворчать и материться вполголоса.

— Будь спокоен, Гаврила Трофимыч, — сказал я. — Я и сам до Пятигорска доберусь, не впервой. Дорогу знаю, людей тоже. Справлюсь.

— Ладно, — наконец выдохнул он и протянул мне письмо Афанасьева. — Береги голову, Гришка. У меня запасной для тебя нет.

— Постараюсь, — ответил я.

Я аккуратно сложил письмо и убрал за пазуху. Поблагодарил атамана, распрощался и вышел из правления.

Холодный воздух ударил в лицо.

«Четвертого, значит, быть как штык, — подумал я. — Ну что, Андрей Павлович, видать, судьба нам еще раз пересечься».

Времени на раскачку особо не было. Три дня — это не так уж много, если по дороге что-нибудь пойдет не так.

«Ладно, — прикинул я, спускаясь с крыльца, — сегодня подготовлюсь как следует, а выезжать буду завтра, еще до рассвета. Потороплюсь — к ночи второго уже буду в Пятигорске. А если, где и заночевать придется, все равно к четвертому поспею».

Вечером мы с дедом еще раз все обговорили. Он слушал молча, покачивал головой и только в конце буркнул:

— Раз слово дадено — ступай. Да голову не теряй.

Аленка сдержалась, чтобы не начать причитать, губы сжала. Аслан тоже виду не подал, только плечи как-то незаметно напряг. Восстанавливался он, к сожалению, не так быстро, как я. Да и состояние, в котором я тогда приволок горца в станицу, было очень плохое. Но поначалу он тоже порывался со мной ехать.

— Гриша, давай я с тобой поеду!

— Тут, Аслан, останься. За дедом и Аленкой приглядишь. А я не в первый раз, — попытался я всех успокоить. — Съезжу, потолкую с Афанасьевым — и вернусь.

— Смотри у меня, — проворчал дед, но спорить больше не стал.

Начал собираться. Сначала прошелся по своим запасам. Не хотелось тащить с собой лишнее, но и упускать возможность подзаработать в Пятигорске было глупо.

Я вытащил из сундука аккуратно смотанные ремни с кинжалами, один горский пистоль, пару почти новых ножей. Нашлись еще и несколько мелочей — серебряные пряжки, пара колец, один потемневший от времени перстень. Да три ружья приготовил на продажу. Все это давно ждало своего часа.

«Заодно и проверю, сколько там местные перекупщики нынче дают, — подумал я. — Лишняя деньга в доме не помешает».

Отобрал все, что нужно, в дорогу и на продажу.

В дорожные сумы пошли: сменная рубаха, чистые портянки, аккуратно свернутая шинель, небольшой мешочек с крупой и солью, ломоть сала, свежий каравай. Аленка еще подсунула узелок с пирожками.

— Чтоб по дороге не на сухарях одних сидел, — сказала она и отвернулась к печи.

Лошадей брать решил обеих, еще раз осмотрел сбрую. Звездочка будет под седло, Ласточка — под вьюк. Эти двое уже привыкли друг к другу, да и ко мне тоже. Менять их через каждые пять верст, гоняя по очереди, было куда разумнее, чем гнать одну до упаду, раз уж решил за день добраться.

«Дорога знакомая, — крутилось в голове. — Но расслабляться нельзя. Ноябрь — не май месяц: подмерзнет колея, конь поскользнется — и привет».

Выезжать решил еще до рассвета. Дед поднялся вместе со мной, хотя я и уговаривал его поспать. В хате горела керосиновая лампа, в печи догорали угли.

Аленка подала мне кружку горячего чая и кусок хлеба.

— Береги себя, — тихо сказала она, когда я уже одевал бурку.

— Не переживайте вы так, — отмахнулся я.

Небо еще было черным, только над горами на востоке едва-едва посветлело. В станице стояла сонная тишина: изредка брехнет собака, где-то лязгнет засов, да в одном дворе уже рано-рано заскрипели ведра у колодца.

Я вскочил в седло, поправил повод, оглянулся. Дед стоял у ворот, сутулясь в полушубке, что я в прошлый раз привез. Аслан с Аленкой — чуть поодаль, у крыльца.

— С Богом! Ангела хранителя в дорогу! — сказал дед и перекрестил меня.

Я тронул Звездочку, Ласточка потянулась следом.

Мы тихо выехали со двора и потрусили по темной улице, к выезду из станицы. Рассвет только подкрадывался, и в этой полутьме нужно было быть внимательным.

Дорога сразу забрала все внимание: кочки, промерзшие лужи, черная блестящая колея. Звездочка шла ровно, пар из ноздрей клубами. Ласточка сзади тихонько постукивала подковами, не отставая.

Я мысленно прикидывал расстояние — где можно ускориться, где дать коням роздых, где сменить Звездочку на Ласточку.

Небо понемногу серело, горы слева и справа вылезали из темноты, как огромные тени. Слева уже чуть брезжил свет, когда над головой знакомо свистнуло. Уже можно было ускоряться, и лошади перешли на рысь.

Раздался характерный, знакомый крик.

— Ну, кто это тут у нас такой ранний? — пробормотал я, задирая голову.

Хан описал круг над дорогой, легко сложил крылья и, не особенно стесняясь, плюхнулся мне на левую руку в перчатке. Звездочка дернулась, фыркнула и попыталась уйти в сторону.

— Тише, красавица, свой это попугай, — я потянул повод, пригладил гриву. — Не ест он лошадей. По крайней мере, пока.

Хан недовольно щелкнул клювом, попытался клюнуть меня в нос. Я краем глаза видел его желтый глаз — живой, внимательный.

— Ага, понял, — усмехнулся я. — Тоже в дорогу собрался? А завтрак кто тебе собирать должен?

Я достал из сундука кусок мяса, поднес на ладони. Сокол дернулся, клюнул ловко, одним движением. И снова уставился на меня, чуть наклонив голову.

— Не наглей, товарищ, — сказал я. — У тебя диета.

Он возмущенно прощебетал что-то, но все же схватил мясо, расправил крылья и перелетел на ближайшее дерево у дороги, устроился на ветке.

— Ладно, лопай и следи давай, — пробормотал я. — Раз уж взялся за разведку.

Часа через два дорога вывела к броду через небольшую речушку. Звук воды был слышен еще издали: ее стало гораздо больше, чем летом. В жару этот ручей проезжал не напрягаясь. И видать, сейчас вода ледяная, да еще и течение бурное. По берегам серели голые кусты, кое-где валялись обломки веток.

Ноябрь давал о себе знать. Вода темная, у самого берега — ледяная крошка.

Я уже собирался переправляться, как Звездочка сама замедлила шаг и фыркнула.

Впереди, чуть ниже по течению, показалась телега. Ее явно снесло. Стояла почти поперек русла: одним колесом еще на мели, другим уже в воде.

Лошади рвались, бились в упряжке. Вода била им по брюху, чуть ниже груди. Из кузова доносился детский визг.

— Мать вашу… — сорвалось у меня.

Я подогнал Звездочку. Ближе картина стала еще «веселее».

Казаки с такими лицами обычно матерятся, как сапожники, но этот только молча упирался. Стоял в ледяной воде, ухватившись за хомут ближайшей лошади. Пытался развернуть ее грудью к берегу, а та дурында, обезумев, рвалась вперед, на глубину.

В телеге трое детей — двое поменьше, один постарше, лет десяти. Все вцепились в борта, глаза круглые.

— Эй! — крикнул я. — Стой, не дергай!

Он только головой дернул, но послушался, замер, тяжело дыша.

Я за пару движений соскочил на землю, подвел коней к ближайшему кустарнику. Быстро намотал поводья на ветки, проверил, чтобы не сорвались.

Хан над головой снова крикнул, заложил круг, как будто тоже нервничал.

— Сиди, разведчик, — бросил я наверх и уже на ходу сдернул с себя бурку.

Пояс с кинжалом и револьвером тоже пошел на мерзлую землю. В воде лишний вес ни к чему.

— Эй, хозяин! — крикнул я, уже подбегая к кромке. — Нож есть под рукой?

— Есть, конечно! — он, не отпуская лошадь, кивнул на пояс у себя.

У берега вода показалась терпимой, по щиколотку. Но стоило шагнуть дальше, как ледяные иглы вонзились в ноги.

Дыхание перехватило.

— Постромки резать надо, слышишь? — крикнул я ему прямо в ухо. — Эту держи за хомут, а вторую сейчас отпустим, пусть сама на мель уйдет!

Он кивнул, будто через силу, и перехватил ремни повыше.

Я перерезал одну, вторую. Лошадь дернулась, едва не вышибив из-под ног грунт, но тут же, почувствовав свободу, сама развернулась к берегу и, спотыкаясь, поплыла-пошла в сторону от телеги.