Сидел, как клещ, понимая, что наверху кто-то есть, но где именно — не понимал. Ждать, пока ночь окончательно навалится, мне совсем не улыбалось. Оставлять за спиной вооруженного абрека — тем более.

Я отполз чуть выше, туда, где склон более пологий и росли два куста, уцепившихся корнями за трещины в скале. Достал из сундука веревку, проверил, нет ли явных потертостей, и начал работать.

Сначала обвязал себя вокруг пояса и груди «восьмеркой». Такая себе страховочная система вышло, но на безрыбье… Свободный конец протянул к первому кусту, сделал пару тугих оборотов и узел. Второй конец пустил к соседнему кусту — как страховочный.

«Ладно, авось выдержите, не подведете».

Револьвер оставил в левой руке, правую освободил под веревку. Повернулся лицом к склону, лег животом на камень и понемногу начал стравливать, сползая вниз.

Горец, судя по всему, все еще прикидывал, как ему быть, окончательного решения не принял. Метров через пять я остановился, прижался щекой к холодному камню и осторожно выглянул из-за края. Склон уходил под углом, и только когда я стравил еще немного, увидел его.

Он сидел буквально подо мной, метрах в четырех: спиной к скале, ружье прижато к груди, взгляд — наверх, но чуть в сторону. С такого ракурса у меня был шанс. К счастью, он меня сразу не разглядел — сверху, видимо, опасности просто не ждал.

Я поднял руку с револьвером, выровнял дыхание, прицелился в правую кисть, державшую ружье, и нажал на спуск. Абрека дернуло, он взвыл, ружье вырвало из пальцев и швырнуло на камни.

Я тут же стал быстрее стравливать веревку. Ноги скользили по камню, но страховка держала. До дна балки оставалось метра два, когда веревка внезапно кончилась.

— Зашибись, — процедил я.

Я повис в воздухе, как мешок. Долго раздумывать не стал: приготовился к падению, сгрупировался, убрал кусок веревки в сундук и полетел вниз. Ноги немного разъехались, в колене прострелило, но в целом — терпимо.

Горец сидел в двух шагах, баюкая изувеченную руку. Похоже, пуля к черту снесла ему половину пальцев. Зрелище было жалкое.

Увидев меня, он вскочил слишком резко, его качнуло, в левой руке блеснул кинжал.

— Не дергайся, — сказал я спокойно, поднимая револьвер.

Он замер, потом медленно опустил кинжал. Еще секунда — и клинок звякнул о камень. Горец снова схватился за изуродованную руку.

— Молодец, джигит, — кивнул я. — Ложись, руки за голову. Сейчас перевяжу, а то подохнешь от потери крови.

Он уловил смысл и опустился на колени, потом лег на бок, стиснув зубы. Я пнул кинжал подальше, сделал ему простейшую перевязку, после чего проверил, как тот связан.

У меня было уже четыре живых пленника: два горца с ранениями в плечо и кисть и двое варнаков, один тоже раненый.

Дальше началась скучная, рутинная работа. Я согнал всех пленников в кучу, еще раз проверил путы. Дал Хану задание наблюдать за этой четверкой. И принялся за сбор трофеев.

Собрал в кучу лошадей, на которых приехали горцы. Всего оказалось восемь голов, половина — под седлом, остальные, видно, для груза. Стал собирать оружие и все, что показалось полезным, с уничтоженных горцев.

Перешел к грузу, припрятанному варнаками. Абрекам до него так и не удалось добраться. После осмотра я насчитал восемь английских Энфилдов образца 1853 года. Глядя на них, даже задумался: английская армейская винтовка по многим параметрам куда надежнее моей револьверной. Правда, и громоздкая. С лошади с такой особо не повоюешь.

Дальше мне в руки попали четыре австрийские винтовки Лоренца 1854 года. Они немного покороче английских и полегче, сделаны попроще, но для боя в горах, по мне, даже более удобные. Обе системы капсюльные и при нормальном обращении довольно надежны.

В следующем свертке нашел четыре кавалерийских карабина Энфилда, покороче и ухватистее. Итого набралось шестнадцать стволов. К ним шел хороший запас припасов: тысяча двести бумажных патронов с пулей Минье и около двух тысяч капсюлей. Еще два бочонка пороха — килограмма по три каждый, и четыре мешочка со свинцовыми пулями для Энфилда и Лоренца — у них калибр отличался.

Армию, конечно, этим не вооружишь, но вот зубастый отряд собрать вполне можно. Скорее всего, оружие везли под какую-то конкретную задачу. Разбираться с этим, думаю, предстоит уже Гавриле Трофимовичу в станице, а то и в штабе.

Разномастное оружие, что собрал с горцев, свалил в кучу и увязал на вьючных лошадях вместе с иностранными винтовками. Попался один интересный немецкий штуцер хорошей выделки — именно из него мне снесли папаху. Нашлось несколько достойных кинжалов и две булатные сабли. Немного денег: в кредитных билетах и серебром, всего рублей сорок, да пара турецких золотых монет. Больше всего порадовали простенькие карманные часы в латунном корпусе, в рабочем состоянии.

Уже стемнело, и рваться в станицу на ночь глядя смысла не было. Я еще раз проверил раненых — все были крепко связаны. Сам устроился неподалеку, в тени, а пленных освещал костер. Ночь прошла спокойно, удалось чуть отдохнуть, но не поспать, к сожалению. Дважды пытались освободиться, однако пара хороших пинков в живот проблему решила.

На рассвете тела перебитых горцев заставил живого варнака погрузить на лошадей и как следует привязать. Потом он же помогал раненым рассаживаться, а я проверял, как те связаны.

Стал выводить свой караван из балки. Вместе с моей Звездочкой вышло одиннадцать лошадей. Шли осторожно, пока в двух верстах от стоянки не нашли удобный пологий подъем.

— Ну, поехали, барышни, — тихо сказал я, хлопнув ближайшую ко мне горскую лошадку по шее.

Балка быстро осталась позади, сменившись знакомыми складками местности. Мы уже почти два часа медленно тянулись к станице, приходилось все время проводить разведку с воздуха. Хан, не переставая кружил над головой. Верстах в четырех от станицы сапсан подал мне сигнал. Я быстро перешел на его зрение буквально секунд на десять. Такой короткий прием мы с ним за последнее время уже неплохо отработали. Конечно, каждый раз, когда возвращался в свое тело, голова немного кружилась, но к этому я уже привык.

Впереди показалось облако пыли. Через пару минут на нас вышел разъезд: шестеро казаков, двое впереди, остальные держались чуть дальше.

Старшего признал сразу — это был урядник Егор Андреевич Урестов. Они притормозили, разглядывая мой караван. Картина для казаков была, мягко говоря, необычная, учитывая мой возраст.

— Здравы будьте, казаки, — поздоровался я.

— И тебе поздорову!

— Ну ни хрена себе, — присвистнул один, Семен Греков. — Гришка, ты что, аул с боем взял?

— Ничего я не брал, Семен, — буркнул я. — Они сами. Сами выскочили, сами угрожали, ну и постреляли малость, — поправил я простреленную папаху.

Урестов прищурился. Ему было около сорока, крепкий, жилистый, в добротной походной черкеске.

— Значит, Григорий, постреляли, говоришь, малость? — приподнял он правую бровь.

— Так точно, Егор Андреевич. Это все эти супостаты. Я так, мимо проходил, в балке цветочками любовался, а они налетели.

Казаки заржали, услышав мои байки.

— Помогите, братцы, до станицы добраться. Вроде недалеко осталось, но одному с таким табуном непросто управиться, — сказал я.

Казаки переглянулись. У одного глаза загорелись, когда он заметил поклажу.

— Ты чего там нагрузил на лошадей?

— Трофеи. Оружие, в основном, — подтвердил я. — Долго рассказывать, в Волынскую надо спешить, дело к атаману имеется.

— Ладно, — сказал урядник. — Отправляемся.

Двое казаков, по приказу Урестова, тут же поскакали вперед — предупредить атамана. Мы с остальными распределили лошадей и повели караван. Так двигаться было куда легче и шустрее.

По дороге я отвечал на многочисленные вопросы, но в детали не вдавался. Особенно молчал про связного Лапидуса в Пятигорске и про Волка.

До станицы добрались вскоре. У въезда нас ждали. Станичные пацаны моего возраста и помладше вынеслись гурьбой навстречу. Взять такой полон, да еще и с добычей — случай не рядовой.