Задумался только на миг еще о том, не ухудшит ли вовлечение Артема в этот конфликт моих отношений с ним. Но подумал, что если даже вдруг и ухудшит, и он перед отцом за меня не вступится, то это может быть даже и к лучшему. Он тогда со своими идеями по поводу наших с Сатчаном инициатив будет уже сугубо с Сатчаном общаться и всё своё внимание на него переключит, что будет как раз на пользу карьере Сатчана.
Потому что сам я от этого Артёма и Бюро ЦК ВЛКСМ, в котором он работает, вообще ничего для себя не жду и не хочу. В прошлой жизни я вступил в комсомол, но он меня предал, никак не помешав развалу Советского Союза. А сами комсомольские функционеры чуть ли не первыми начали уничтожать СССР, вместо того, чтобы защищать его, как и было предусмотрено, когда создавали комсомол. Так что осталась у меня к функционерам из комсомола большая неприязнь ещё из прошлой жизни.
Да, отношениям Сатчана и Артёма я точно этим не поврежу. Может быть, как раз и придам им определённое ускорение, исключив меня из их общения.
— В общем, давайте так, Николай Васильевич, — приняв решение, сказал я заместителю министра, вставая, — текст статьи с этими совершенно ненужными здесь правками от пенсионера из подъезда вашего помощника я заберу с собой, а вам дам время подумать, нужна ли вам вообще эта статья о предприятиях вашего министерства в нашей газете.
И пошёл к выходу из кабинета.
Тут уж помощник замминистра, как я и надеялся, решил, что такой шанс отомстить за сказанное мной в его адрес упускать ни в коем случае не стоит, и сказал язвительно, когда я к двери подходил:
— Навряд ли нашему министерству понадобится эта ваша статья. Вам бы сначала научиться их писать грамотно!
Великолепно попался на крючок, который я закинул. Примерно этого я и ждал. Ведь сейчас он явно все свои полномочия превысил очень жёстко. Не имеет он никакого права в такой ситуации за своего начальника говорить вот такое. Нет, дурачок он всё‑таки какой‑то. Как он вообще помощником заместителя министра стал при таких невеликих интеллектуальных способностях?
В этом кабинете только заместитель министра такие решения может принимать, когда речь идёт о достаточно серьёзных делах. А решительно портить отношения с советским журналистом и тем более с целой влиятельной газетой вряд ли он сам горит желанием. Так что его намного больше бы устроило, если бы он не позвонил мне больше, а я ему, и все так бы и было замято, без дальнейшего развития конфликтной ситуации. Но вот сейчас Подлесных такой возможности его тихо все замять лишил, вынеся оскорбительный для корреспондента «Труда» вердикт от лица Кожемякина, на что вряд ли был уполномочен.
Обернувшись на заместителя министра, я по его лицу тут же понял, что угадал: слова собственного помощника тому очень не понравились. Нахмурившись, он смотрел на него, а вовсе не на меня.
И вот тут я нанёс финальный удар:
— Вы бы не лезли в то, в чем не разбираетесь, товарищ Подлесных, — сказал я, — поскольку хороший я журналист или нет, товарищ Кожемякин может у собственного сына спросить, который не далее как пару дней назад у меня дома в гостях был.
Говоря это, я не отрывал взгляд от лица радостного, не осознавшего, насколько он глубоко влип, помощника заместителя министра. Он-то еще не посмотрел на Кожемякина и не увидел, что тот крайне недоволен его словами в мой адрес!
Радость Подлесных долго не продлилась, поскольку он осознал смысл сказанного мной. Надо было видеть, как его улыбка сначала застыла на лице, а потом осыпалась треснувшей штукатуркой. Туповатый он или нет, но Подлесных вполне понял, что я сделал. Я фактически только что заявил, что я дружу с сыном заместителя министра.
Будь то даже какой‑то непутёвый сын, которым родитель недоволен, — в любом случае это серьёзная заявка на то, чтобы совсем иначе ко мне со стороны родителя начать относиться. А тут же речь идёт о сыне, которым отец наверняка гордится. Пусть он и сам лично пропихнул его, скорее всего, в Бюро ЦК ВЛКСМ, но он же там держится, карьеру какую‑то строит.
Эта должность Артема позволяет отцу с гордостью говорить о нём в кругу своих друзей как о новом поколении семьи Кожемякиных, которые карьеру уверенно делают в высших эшелонах власти. И какой бы ты ни был самый что ни на есть полезный помощник своему начальнику — а мнение его сына для него всегда заведомо важнее будет, чем твое.
Но что касается этого помощника, то у меня уже появилась уверенность, что он вовсе далеко не так полезен, как хотелось бы его начальнику. Вот сейчас он фактически на пустом месте скандал устроил и возможные проблемы для заместителя министра, которому помогать должен, а не осложнять его деятельность. И даже без моих слов про Артёма. А уж с таким‑то финальным ударом…
— Провожать меня не надо. Я сам до вахты дойду, — ласково сказал я дуралею, который уже полностью сник, осознавая, как он влип. — До свидания, Николай Васильевич!
И Кожемякин вполне любезно со мной попрощался.
Прикрыв за собой дверь в кабинет, обрадовался, увидев, что секретарша ещё не вернулась в приёмную, и я тут совершенно один. Так что не стал сразу уходить — послушать решил, что в кабинете твориться будет. Что может скрыть дверь толщиной в два сантиметра, если речь идет об огромных кабинетах, в которых очень гулкое эхо? И оставшись, я не прогадал. Заместитель министра негромко говорил что-то в адрес своего помощника, и даже не говорил, а скорее шипел. Но когда ты доволен своим подчинённым, шипеть ты на него не будешь.
Так что, хотя слов я и не разобрал, но, чрезвычайно удовлетворённый этим тоном, вышел, посвистывая, из приемной и аккуратно прикрыл за собой дверь. Тут же натолкнулся на секретаршу, которая, видимо, куда‑то по делам выбегала. Она меня узнала и вежливо поздоровалась. Галантно кивнув ей, я пошёл на выход.
Ну что же, свою партию я разыграл полностью. Теперь очередь другим суетиться по этому вопросу.
* * *
Москва, ССОД
Галия сразу, как пришла на работу, рассказала своей начальнице Морозовой о том, что в субботу на японском приёме случайно наткнулась на Федосеева, и что тот потребовал от неё в понедельник прийти, сказав, что даст ей какие‑то поручения на будущие приёмы, которые она может посетить.
— Не совсем понимаю, какие такие поручения с моей маленькой должностью, — недоумевала Галия. — Почему бы Владимиру Алексеевичу самому эти связи не налаживать, а не на меня эту работу скидывать? Не то чтобы я хотела лентяйничать, но у меня же уровень совсем не тот!
— Так начальник наш вообще редко по посольствам ходит, только когда очень надо, — начала просвещать её Морозова. — Дело в том, что у него ноги больные, ещё с войны, после тяжелых ранений. Сложно ему полтора‑два часа на ногах быть, а сидячих мест на этих фуршетах, как правило, не бывает.
— Вот, наконец, что‑то я и поняла, — всплеснула руками Галия. — А что же он своих заместителей не посылает вместо себя, чтобы они этой работой занимались? Они же, вроде, помоложе будут, и на войне не были?
Вздохнув, Морозова осмотрелась вокруг, а потом сказала, понизив голос:
— Ладно, Галия, ты не болтливая, я тебе расскажу. Да, у него три заместителя, но ты же, наверное, уже поняла, что у нас очень непростая организация. Приходишь к нам, поработаешь несколько лет, а потом и за рубеж выезжаешь. Практически то же самое, что министерство иностранных дел, только требования не такие жёсткие, как к дипломатам. Я вон тоже в общей сложности шесть лет за рубежом проработала, и здесь сейчас в СССР работаю просто потому, что обратно попросилась — соскучилась по родине. Ну и родители мои состарились, надо за ними присматривать.
И, к сожалению, обычно вовсе не наш председатель сам назначает своих заместителей. Пропихивают их ему очень серьёзные люди, которым он в этом отказать никак не может. Так что формально у него действительно есть три заместителя, а по факту он им задачи серьёзные ставить никак не может. Они ему практически ни в чём не отчитываются, коротают время в нашей организации в ожидании выезда за рубеж, ради которого их к нам сюда и устроили. Наши с тобой позиции, Галия, не очень‑то и значимые. А вот заместитель Федосеева — это очень серьёзная позиция. С неё за рубеж ехать можно только на руководящие места. Приглашения из иностранных посольств исправно на ССОД приходят, так что Федосеев наверняка заместителей часто из‑за своих больных ног отправляет на различные приёмы вместо себя. Только вот толку с этого особого‑то и нету.
