Пришли в приемную, в ней было пусто, секретарша куда-то убежала. Затем зашли в кабинет Кожемякина. Тот, не смотря на меня, что дополнительно меня насторожило, предложил мне сесть. Достал замминистр папочку картонную, протянул её мне, и говорит:

— Вот посмотрите, товарищ журналист, что на вашу статью написал уважаемый специалист по поводу исправления ошибок в ней.

Не ошибся я, есть подстава… Папочку, конечно же, узнал: я в ней принёс свою статью по предприятиям Минлегпрома. Открыл я эту папочку, а там сюрприз: первая же страница моей новой статьи выглядит так, как будто ребёнка посадили с разными цветными ручками с ней поиграть — подчёркнуто и перечёркнуто все красным, и зелёным что‑то мелко написано. Но не ребенок, конечно, ручкой чиркал, уж больно почерк взрослый.

Нахмурился, конечно: кому ж понравится такое издевательство над твоей статьёй? Посмотрел сразу вторую и третью страницы — и там то же самое.

Вернувшись к первой странице, почитал немножечко, в чём же суть претензий. Поняв, в чём именно, усмехнулся и спросил заместителя министра:

— Скажите, вот зачем вот все эти правки? У меня сразу же вопрос: хоть одну грамматическую ошибку в моей статье нашли? Или фактическую ошибку по цифрам по вашим предприятиям, что я в статье рассматривал?

— Так а вот это же вот всё… Разве не ошибки? — не утерпев, вмешался в наш разговор помощник заместителя министра, не дожидаясь реакции своего начальника. Впрочем, тот был и не против, так что я сразу и понял, кто инициатор всей этой кампании в мой адрес. — Это же настоящий редактор на пенсии смотрел, Федор Аристархович из моего подъезда. Он целые научные монографии редактировал десятилетиями.

— Ясно, — сказал я. — Значит, я так понимаю, что грамматических ошибок, а также ошибок по цифрам не было найдено. А то, что сделал этот ваш Федор Аристархович, — это всего лишь зачем‑то переложил мои совершенно нормальные фразы, написанные на чистом литературном русском языке, в свои литературные фразы, написанные на том же самом языке, но искажающие мой авторский стиль. Знаете, что такое авторский стиль? Это когда ты, прочитав страницу, можешь сказать: Достоевского ты читаешь или Льва Толстого. Потому что у обоих из них собственный авторский стиль имеется. Про одно и то же самое событие и Достоевский, и Толстой напишут совершенно разными словами. Зато, посмотрев опытным взглядом на текст, сразу же можно будет сказать: вот это Достоевский писал, а вот это — Лев Толстой.

А если кто‑то — вот ваш, к примеру, этот самый Федор Аристархович — взял бы текст Толстого или Достоевского и своими словами вот так вот переделал, как ему любо… То и Толстой, и Достоевский взяли бы что‑нибудь тяжёлое и вашего Федора Аристарховича этим тяжёлым бы по спине лупили бы и лупили, пока он от них убегал бы как можно быстрее. А потом принялись бы за того, кто этому Федору Аристарховичу предложил вот так над их текстом надругаться…

— Так Федор Аристархович филфак заканчивал, а вы не заканчивали, даже там не учились, — снова влез, оскорблённый, видимо, моими словами, помощник заместителя министра.

— Так и Лев Толстой, и Достоевский филфак тоже не заканчивали, милейший, — сказал я ему, даже не разворачиваясь в его сторону. Я в это время смотрел прямо в глаза поднявшему голову заместителю министра, внимательно прислушавшемуся к нашей дискуссии. — Но о них и в прошлом веке знали, и в этом веке знают, и в XXI веке их знать будут. А про вашего Федора Аристарховича забыли, едва его с работы уволили на пенсию. И, видимо, вот только так он и может себя проявить — когда к нему кто‑то чрезмерно старательный, не понимающий, чем он должен заниматься на самом деле, придёт с такой вот просьбой.

— Я бы вас попросил на личности не переходить, — оскорбился Подлесный от двери.

— И в самом деле, товарищ Ивлев, — поморщился Кожемякин, — серьёзный же человек правки вносил. Вы бы лучше с большим интересом к ним отнеслись.

«Ага, значит, он выбрал позицию», — понял я тут же. Решил своего помощника поддержать в этой ситуации. Стал прикидывать, что делать дальше.

Москва, Минлегпром

В сложных ситуациях мышление у меня сильно ускоряется. Так что я тут же начал просчитывать варианты дальнейших действий. Конечно, не рассматривая вовсе вариант смириться и утереться. Я такие варианты никогда не рассматриваю, характер не тот.

Первый вариант — встать, забрать статью и уйти, пригрозив тем, что её главному редактору покажу, а он уже к министру придёт жаловаться по поводу странного отношения к труду журналистов, посланных из его газеты.

Удачно как раз вышло, что я Ландера недавно на приёме встретил и сообщил ему, что статью эту пишу. Фактически теперь это уже можно рассматривать как редакционное задание, раз он тоже в курсе и ждёт эту статью. Так что сказать так вполне можно.

Но вот хороший вопрос: нужно ли мне это вообще?

Теоретически замминистра может не захотеть скандал выносить на уровень своего начальника. Но однозначно после этого мы с ним врагами станем, тем более если Ландер действительно потом к министру сходит и ругаться будет на Кожемякина, что тот себе позволяет в отношении журналистов.

А то, что он, Ландер, будет очень недоволен, дело очевидное. Ладно бы в этой статье было там две или три правки всего — вот, мол, так красивее. Это бы еще можно было стерпеть и мне, и ему. Рассмотреть, что-то, может, даже и принять. А когда она вся так исчеркана, словно это третьеклассник принёс своё сочинение на проверку строгому учителю, да ещё этот третьеклассник писать совсем не умеет, то, конечно же, это оскорбительно и для журналиста, и для газеты, в которой журналист регулярно публикует свои статьи.

Так что Ландер не просто за меня вступится — он тем самым вступится и за всех журналистов своей газеты тоже, и с большой охотой. Тем более он теперь, как алкоголик, явно берега уже потерял и готов будет идти предельно далеко и невзирая на лица.

Был бы я и в самом деле молодым, как выгляжу, я бы точно пошёл этим путём. Тем более вся эта возня между газетой и министерством точно потешила бы моё самолюбие: «Вон из‑за меня главный редактор моей газеты с самим министром Минлегпрома лается!»

Но со стратегической точки зрения скандалы мне ни в одном министерстве не нужны, тем более в министерстве, которое направляет деятельность более половины из предприятий нашей группировки. Кто его знает, как со временем моя карьера сложится при поддержке того же самого Захарова, который явно очень мной доволен. Вполне может быть, что и какая‑то должность будет, по которой придётся официально взаимодействовать с Минлегпромом. И тогда враги на высоких должностях мне в нём точно не будут нужны. Тем более, что и Сатчан, помню, говорил, что слухи про Кожемякина ходят, что тот вскоре и министром Минлегпрома может стать.

Ну и, кроме того, самый интересный момент: сомневался я очень, что всю эту ерунду по поводу моей статьи затеял лично Кожемякин. Он меня особенно, в принципе‑то, и не знает.

Так что, скорее всего, это дело рук его нерадивого помощника. Тем более тот и сам фактически проговорился, сказав про Федора Аристарховича из его подъезда. Не из подъезда заместителя министра этот пенсионер-редактор, а из его подъезда. Значит, он этого пенсионера и нашёл, который, желая доказать соседу свою полезность, вооружился разноцветными ручками и давай уродовать мой текст.

Значит, по факту разбираться надо не с заместителем министра, а с его помощником. И моя задача — сделать так, чтобы ему было максимально горько.

Тут я вспомнил про Артёма и про его непонятное мне таинственное желание как можно теснее со мной подружиться. А что это значит? А это значит, что имеет прямой смысл его тоже в это уравнение ввести! Пусть заместитель министра выбирает между непонятными интригами своего помощника и мнением своего сына, который хочет иметь со мной дружеские отношения. Заодно проверим, кстати, насколько он хочет иметь их максимально дружескими.