— Паша, ты мне говорил, что совсем начинающий драматург, а вон тебя как иностранцы привечают! Чем же ты их так поразил в самое сердце в своей постановке? Похоже, надо мне поспешить и сходить на неё самому посмотреть.

Ну, сумел он меня, конечно, напугать. У меня тут, понимаешь, дебют, написанный всего за несколько дней, а на него с интересом и в ожидании увидеть нечто прекрасное придёт такой эксперт, как Андрей Миронов.

Любой, наверное, согласится в такой ситуации, что есть чего пугаться, особенно если человек идёт с завышенными ожиданиями. Так что решил сказать ему правду:

— Мы в прошлый раз совсем немного пообщались, Андрей Александрович, так что я просто не успел вам рассказать о настоящей причине того, почему меня приглашают на эти посольские приёмы. Дело в том, что я ещё и журналист. Много пишу о внешней политике и внешней экономике, в том числе в газете «Труд». Вот некоторые мои статьи приметили — и посыпались приглашения на дипломатические приемы от тех стран, про которые я писал.

— Вот даже как! — изумился неподдельно Миронов. — Ну, в таком случае, Паша, если ты пытался меня отговорить от этого посещения «Ромэна», то у тебя не получилось. Редко когда в таком возрасте у человека настолько многогранный талант проявляется, чтобы не только драматургом быть, но и писать статьи, после которых на посольские приёмы приглашают. Извини меня, это тоже очень большое мастерство нужно. Значит, талантом тебя бог явно не обидел.

— Вы бы всё же не ходили, Андрей Александрович, — предпринял я последнюю попытку отговорить любимого актёра от посещения моей пьесы. — Сами понимаете, цыган из меня никакой, так что всю цыганскую специфику добавляли уже худрук «Ромена» и те, кому он ещё пьесу показывал, видимо. Так что, ей‑богу, нет там ничего особенного в этой моей пьесе. Только зря время потратите.

— Вот ты молодец, Паша! — восхитился Миронов. — Другой бы молодой и юный напротив меня всячески уговаривал его постановку посетить, а ты вот, умница, напротив, отговариваешь, зная, что мне так гораздо интереснее будет на неё прийти.

Ну, тут я уже просто развёл руками. Если Миронов реально туда придёт, то чувствую, скоро я вечером икать начну, когда он про меня вспоминать будет в нелицеприятных выражениях. Ну зато хоть о причине смогу быстро догадаться, ведь я знаю время, когда мой спектакль в «Ромэне» показывают.

Само собой, я и афишу сфотографировал сразу же в день премьеры. Вряд ли они с тех пор время показа поменяли.

Тут, конечно, Миронова кто‑то от нас дёрнул — какой‑то его хороший знакомый. Не из актеров точно, мы с Галией узнали бы. Он, ослепительно улыбнувшись на прощание, пошёл уже с ним общаться.

А мы с Галией переглянулись.

— Что, у тебя и в самом деле такая плохая пьеса? — удивлённо спросила меня жена. — А почему в этом случае в «Ромэне» вообще её поставили? Они там что, дурные, что ли, все совсем?

Я только вздохнул и поднял глаза к потолку. Похоже, я был очень убедителен в беседе с Мироновым и получил совершенно неожиданный для себя результат: жена теперь будет думать, что я паршивый драматург.

— Ой, Паша, я тебя обидела, кажется, — засуетилась Галия. — Да не переживай ты так. Что пьеса плохая — ничего страшного, напишешь потом ещё хорошую. Главное, что деньги за неё дали приличные.

Ну, тут я уже не выдержал, и счёл нужным разъяснить политику партии…

— Была бы плохая, я бы сам не дал её ставить и деньги не взял бы за неё, — вздохнув, сказал я. — Ну просто пойми же, это же Андрей Миронов — один из моих любимых актёров, человек с прекрасным вкусом. Ему хочется не просто обычную пьесу показывать, такую же, как остальные, что в «Ромэне» идут. Ему хочется только самое лучшее, на что ты способен показать.

— А, блин, так пьеса всё‑таки, значит, нормальная? — тут же успокоилась Галия. — Ну, Паша, ты мне и голову задурил. Не хуже, видимо, чем Андрею Миронову.

— Вот сходит он на мою пьесу, — вздохнул я. — Вернётся домой, напьётся, потом звонить будет мне и ругаться, что я мог бы намного лучше. Вот оно мне всё это надо?

А, ну тут уже Галия наконец поняла, что я шучу. Рассмеялась, шлёпнула меня по руке, и пошли дальше по посольству кочевать.

Думал, после общения с Мироновым ничего меня не удивит, но таки одна яркая сцена ещё была. Примерно через час, видимо, увидел, как уже вусмерть пьяный Ландер стоит, покачиваясь, напротив посла. Схватил его за пуговицу на костюме и крутит, что‑то ему при этом втолковывая.

Посол стоял смирно под этим натиском перегара и пьяного очарования Ландера и даже улыбаться пытался. Но мне его лично было очень жалко. И пуговицу тоже на его красивом костюме. Ведь если Ландер ее оторвёт, он же наверняка её по пьяни в кулак сожмёт, да и домой с собой унесёт или просто где‑нибудь в туалете на пол выкинет случайно.

Так что не факт, что послу удастся вернуть свою пуговицу обратно. Значит, потом в ремонт костюм надо будет отдавать, чтобы все новые пуговицы нашили — под максимально подходящие по фасону.

Костюм дизайнерский, пуговицы на нём наверняка редкие — в Москве таких не найдёшь. Так что ремонт может надолго затянуться. Как бы ещё на родину не пришлось посылать заказ на эти пуговицы, чтобы его осуществить.

А уж если случайно, пошатнувшись, с мясом пуговицу вырвет…

Да, у работы посла, несмотря на высокий статус, есть свои определённые недостатки. Вот где ещё малознакомый алкаш может к тебе вот так вот прицепиться и хоть двадцать минут стоять и пуговицу тебе крутить?

Попытаться от него как‑то резко избавиться невозможно — это же скандал в посольстве на дипломатическом приёме. Вещь абсолютно противопоказанная карьере любого посла в любой стране. Вот и приходится ему дышать перегаром, выслушивать невнятные бредни Ландера и переживать за судьбу своего костюма.

А ведь люди многие уже уходить начинают. Задача посла сейчас — стоять поближе к выходу из посольства, потому что по этикету каждый из выходящих гостей попрощаться с ним должен. Тут же не шведский стол, где поел и свалил просто по‑тихому. Тут свои церемонии прописаны жёсткие.

И сейчас, получается, у тех гостей, что хотели пораньше уйти, выбор небольшой: либо этикет нарушить и свалить, не попрощавшись с послом… Ну а как с ним прощаться? Ландера от него силой же не будешь отрывать, чтобы несколько слов послу сказать хороших про прием, и руку послу пожать… Либо уйти по‑тихому в закат.

Кто‑то всё же решил уйти по‑тихому, а кто‑то не решился церемонию нарушить. И сейчас около выхода из зала для приёмов столпилось необычно много народу — человек пятнадцать. Так, это законопослушные, которые ждут и надеются, что Ландер всё же выберет себе другую мишень. Мало ли, у кого‑то рядом более блестящие пуговицы окажутся, чем на костюме посла, и он, как ворона, на них клюнет.

Ох, что‑то я сомневаюсь, что в этом посольстве его кто‑нибудь ещё пригласит к себе на приём хоть раз.

Ну и дипломаты, которые наблюдают всю эту безобразную сцену, конечно же, между собой сейчас наверняка уточняют, кто это именно такой, чтобы ни в коем случае он у них на приём в посольство не оказался приглашён.

Печальная картина, конечно: как ранее приличный человек, спиваясь, потихоньку теряет человеческий облик, сам того не замечая.

Москва, двор дома Ивлевых

Луиза каталась по двору час за часом. И сил уже почти не было, и задубела, несмотря на то, что тепло оделась. Но сдаваться не собиралась. Сдастся сейчас — где она ещё Ивлева сможет поймать? Не идти же ей к Бауму с пустыми руками, правильно?

Каталась она теперь только когда совсем замерзать начинала, потому что сил осталось уже совсем немного.

Но вот, наконец, в половине девятого вечера во двор наконец заехала машина Ивлева. Правда, Луиза тут же увидела, что на пассажирском сиденье рядом с ним сидит его собственная супруга. «И где же они так катались допоздна?» — с неудовольствием подумала она.

Ну всё, надо теперь делать то, на что решилась. Есть ли рядом с Ивлевым его супруга или нет — это уже не очень важно. Она и так после этого лыжного марафона, когда вернётся домой, свалится без сил. И вряд ли сможет решиться завтра на очередную такую же попытку на лыжи встать, так точно, чтобы попытаться встретить Ивлева без супруги. В ближайшие пару дней ее мутить будет вообще при виде лыж…