Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, выйдя из-под навеса прямо под дождь. Холодная вода моментально промочила волосы и потекла за воротник, но она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Она подошла к обгорелым колоннам и остановилась, глядя на чёрный провал, где когда-то были резные дубовые двери.

— Всё началось лет десять назад, с внутреннего конфликта федерации и планет-полисов на юго-востоке, — голос Домино донёсся сзади. Он говорил ровно, как на лекции, но теперь она слышала в этой ровности не педагогическую интонацию, а глухую усталость. — Сначала мелкие стычки. Но потом полисы объединились. Началась война. К тому моменту ты уже сбежала. А сюда, на Амбер, пришли новые порядки. «Круг теократов» — золотые дети праведников, жаждавшие власти. Они устанавливали свои законы. Тех, кто сопротивлялся… устраняли.

Ария не оборачивалась. Она смотрела внутрь дома. Сквозь пелену дождя ей мерещились тени: вот здесь стоял огромный диван, на котором она засыпала, слушая, как дядя Карл читает вечерние новости. Там, в углу, была ёлка, которую наряжали каждый год, несмотря на косые взгляды соседей-традиционалистов, считавших это излишеством.

— Помню, как отец… дядя Карл, — поправилась она, и это поправка прозвучала как признание чего-то горько-неправильного во всей её жизни, — возмущался, слушая очередной слух мистера Блэра о конфликте. Он не выдержал и разбил чашку из маминого… из тёти Ины сервиза. После этого «таинственный друг», который приходил к нему по вечерам, перестал появляться.

Она неуверенно переступила через порог. Пол под ногами был скользким от сажи и воды, но кое-где ещё угадывался паркет. Перед её мысленным взором поплыли картинки, яркие, как голограммы: она, девочка-подросток, ставит на проигрыватель запрещённую пластинку с блюзом и начинает танцевать по гостиной, дурачась. Где-то наверху ворчит дядя Карл, а тётя Ина смеётся, пытаясь его успокоить. Запах яблочного пирога из кухни, пыль, танцующая в луче закатного солнца, пробивающегося сквозь витраж…

Иллюзия рассыпалась, как песок сквозь пальцы, с очередным порывом ветра, ворвавшегося в разорённый дом. Осталось только пепелище. И тишина.

— Где же ты была всё это время? — спросил Домино. Он стоял в дверном проёме, не заходя внутрь, его фигура заслоняла серый свет дня.

Вопрос повис в воздухе. Риторический. Он знал. Куратор и начальство академии знали, что она ошивалась на Севере, среди пиратских картелей и бандитских анклавов. Но он спрашивал не как охотник. В его голосе слышалось что-то другое. Усталое любопытство? Разочарование?

— Я была везде, — она еле выговорила, проходя дальше в зияющую пустоту гостиной. Её взгляд упал на груду оплавленного металла и стекла — всё, что осталось от её проигрывателя. — И нигде. Была вроде рядом, но не видела этого. Слышала всё, но не слышала звуков войны… пока сама не оказалась в центре одного из её эпизодов.

Она наклонилась и осторожно, почти с благоговением, подняла со стола (вернее, с того, что когда-то было столом) осколок фарфора с едва угадывающимся синим рисунком — край той самой чашки. Прикосновение к холодному, шершавому черепку вызвало новую волну памяти, острой и болезненной: она, маленькая, лет пяти, тянется к полке с сервизом, а сильная, но нежная рука с таким же, как у неё, узором из веснушек на запястье ловит её.

«Осторожно, солнышко. Это память. Её не разбивают». Женский голос. Тёплый, с лёгкой хрипотцой. Не тётя Ина. Кто?.. Голова снова заныла.

— Я не только слышал, но и принимал участие во всём этом, — сказал Домино, нарушая её мучительные поиски в провалах памяти. Он наконец переступил порог и присел на уцелевшую часть каменного камина. — Много чего повидал. И наша галактика продолжает возгораться от новых очагов. Мир на грани чего-то нового. Но перед этим надо пройти через время тьмы и боли.

Он говорил это отстранённо, философски, глядя куда-то поверх её головы, на чёрные стропила крыши. Ария, всё ещё сжимая осколок в руке, подошла и села рядом на пол, прислонившись спиной к холодному камню. Вслушиваясь в каждый его слог, она вдруг с пронзительной ясностью осознала: эти десять лет изменили не только её. Они сломали и его. Того самоуверенного, строгого, но цельного инструктора больше не было. Перед ней был человек, прошедший сквозь ад и оставивший там часть своей души. И это открытие не приносило ей удовлетворения. Оно было горьким и пугающим.

Ветер и дождь начали стихать, превращаясь в моросящую изморось. В просветах туч показалось бледное, безжизненное солнце Амбера.

— Могу провести туда, куда они… исчезли. Если хочешь. Перед тем как мы отсюда уедем, — добавил Домино, не глядя на неё. — В академию.

Ария лишь коротко, машинально кивнула. Какая разница? Дом сгорел. Люди исчезли. Академия… была просто следующим местом заключения. Более цивилизованным, чем тюрьма, но тюрьмой от этого быть не переставала.

Когда дождь почти прекратился, они молча двинулись в глубь поместья, к тому месту, где когда-то был сад и, как она смутно помнила, семейный склеп. Весь путь Ария шла, как тень, в двух шагах позади, не издавая ни звука. Она чувствовала, как из глубин её существа поднимается что-то тёмное, липкое и безысходное. Гнев на Вселенную сменился глухой, всепоглощающей апатией.

Они вышли на открытое пространство — бывший газон, теперь заросший бурьяном. И в центре, у старой каменной стены, Ария увидела то, от чего кровь отхлынула от лица. Не склеп. Яму. Неглубокую, уже наполовину заросшую, но явно рукотворную. Рядом валялся обгорелый, полуистлевший деревянный крест, скорее всего, самодельный. Ни имён, ни дат. Просто знак, что здесь что-то закопано. Или кто-то.

Она остановилась как вкопанная. Домино тоже замер. Он не говорил «я предупреждал» или «я же говорил». Он просто стоял, опустив голову, и ждал, когда это зрелище пройдёт через неё и нанесёт свой последний, сокрушительный удар.

Ария не закричала. Не заплакала. Она медленно подошла к краю ямы, посмотрела на грязную, чавкающую под ногами землю, на этот жалкий крест, и тихо, очень тихо рассмеялась. Это был звук, полный такой горькой, чёрной иронии, что Домино невольно вздрогнул.

— Отлично. Просто отлично, — прошептала она. — Всё в порядке. Всё как всегда.

Затем она повернулась и пошла прочь. Не к дому, не к воротам. Просто прочь. Куда глаза глядят. Её шаги были быстрыми, неровными. Домино молча последовал за ней, не пытаясь догнать или остановить. Он понимал, что ей нужно было пространство. Чтобы сломаться наедине с собой.

Она дошла до дальнего угла поместья, до старой оранжереи, от которой остался только железный каркас, покрытый ржавчиной и плесенью. И здесь, наконец, её ноги подкосились. Ария опустилась на колени на мокрую землю, уперлась лбом в холодный, скользкий металл каркаса и зарыдала. Но это не были слёзы горя. Это были слёзы бессильной, всесокрушающей ярости. Ярости на судьбу, на войну, на этот безумный мир. На себя — за то, что сбежала, оставив их. На него — за то, что пришёл и показал ей эту бездну.

Она била кулаками по металлу, пока костяшки не содрались в кровь, выкрикивала проклятия, смешанные с рыданиями. Она не могла остановиться. Вся боль, все унижения, весь страх десяти лет изгнания вырвались наружу единым, уродливым, очищающим вихрем.

Домино стоял в отдалении, прислонившись к стволу мёртвого дерева, и смотрел. Его лицо оставалось каменным, но пальцы, сжатые в кулаки за спиной, дрожали. Каждый её сдавленный крик, каждый удар кулака по железу отзывались в нём глухой, давно знакомой болью. Он хотел подойти, обхватить её, прижать к себе, как делал когда-то, когда она, маленькая, приходила к нему с разбитой коленкой. Но он не мог. Слишком много воды утекло. Слишком много предательств, настоящих и мнимых, легло между ними.

Выплеснув всё, что было внутри, Ария затихла. Она сидела на земле, обхватив колени, спина её мелко дрожала. Дождь совсем прекратился, небо медленно очищалось. Стало холодно.