Техническое задание на выживание. Солдатский цинизм. Она фыркнула, но взяла ложку.

После дозора, когда её начало трясти от переутомления и нахлынувших образов чужих смертей, он не спросил. Он взял её за плечо, развернул и толкнул в сторону небольшого отсека за бронедверью, где хранили трофейное оружие.

— Четыре часа. Спи.

— Не буду, — выдохнула она упираясь. — Там… там они громче.

— Здесь я за дверью. И у меня заряжено. Любой крик, любой шорох — мой или чужой — проверю. Твоим призракам со мной не справиться. Считай это усиленной защитой объекта. Тебя.

Он захлопнул дверь снаружи. Она осталась в темноте, прислушиваясь к его шагам за сталью. Давилась слезами бессилия. Но через полчаса, впервые за неделю, уснула без кошмаров. Он дежурил у двери все четыре часа.

На расчистке завалов он всегда оказывался между ней и наиболее вероятным направлением атаки. Неясно. Но когда нужно было проверить тёмный проём, он шёл первым. Когда начинали сыпаться обломки, он оттягивал её за собой.

— Ты что, мою карму отрабатываешь? — шипела она однажды, вытирая с лица бетонную пыль.

— У тебя реакция после видений замедлена на 0,3 секунды, — отозвался он, не оборачиваясь, сканируя пространство.

— По моим замерам. Это критично. Пока не восстановишь — будешь за мной. Это не опека. Это тактическое расположение сил.

Он всё измерял. Даже её несостоятельность.

Он выложил перед ней маленький, потрёпанный тюбик — синтетическую пасту, заменявшую всё: мыло, зубную пасту, крем.

— Откуда? — тупо спросила она. Такие не выдавали уже месяц.

— Мой, — коротко бросил он. — Бери.

— Зачем? — в её голосе снова запрыгали стальные иголки сарказма. — Чтобы я красивее сгнила? Или ты себе индульгенцию зарабатываешь?

Он замолчал. Долго. Потом поднял на неё взгляд. Не усталый. Пустой. Как выгоревшее поле после пожара.

— Да, — сказал он тихо, и это прозвучало страшнее любого крика. — Индульгенцию. Они мне больше не нужны. А тебе — да. Ты последняя, кто из того отряда ещё дышит. Значит, будешь дышать дальше. И пахнуть прилично — часть плана. Всё.

Он развернулся и ушёл.

Ария сидела, смотря на тюбик. Сарказм сдулся, как проколотый баллон. Внутри осталась только та самая, знакомая гнетущая пустота, но теперь в ней был чёткий, жёсткий контур. Он заботился не о ней. Он нёс службу. По охране последнего живого знамени их общего провала. Её жизнь превратилась в памятник. А он был его смотрителем.

И странным образом, в этой чудовищной, бесчеловечной логике было больше честности, чем в любой жалости. Он не просил выздоравливать. Он требовал функционировать. Как автомат, как часть механизма. И в этом было какое-то извращённое, но абсолютное принятие. Он видел её сломанной — и всё равно встраивал в систему. Потому что другой не было.

Она взяла тюбик. Холодный, скользкий. Зажала в кулаке.

Он был прав. Она была последней. Значит, должна была тащить этот груз. Хотя бы его надзор — эта суровая, неумолимая опека — не оказался напрасным.

Это не было утешением. Это было приказанием к жизни. Самого чудовищного сорта.

Приказ пришёл утром. Их откомандировали. Новая позиция — старая церковь колонистов на северо-восточной окраине. Каменная, с высокой квадратной башней, она торчала среди руин, как сломанный зуб. Откуда открывался вид на полосу возможного подхода противника. Им двоим предстояло держать там наблюдательный пункт.

Рей пришёл на точку сбора в другом обличье. Не в «Иерихоне». Лёгкий пехотный бронежилет, штурмовой рюкзак, и длинный, узкий чехол за спиной. Из чехла он извлёк рельсовую снайперскую винтовку «Призрак». Чёрную, холодную, с матовым покрытием, поглощающим свет. Он приладил к ней массивный оптический прицел, щёлкнул затвором. Звук был чёткий, сухой, безжалостный.

— Броня для ближнего, — коротко пояснил он, ловя её вопросительный взгляд. — Здесь нужно видеть далеко и не шуметь. А ещё экономить энергию. «Иерихон» на башне — как маяк.

Он двинулся к выходу, и его походка была теперь другой. Легче, тише. Не грузная поступь машины, а осторожная крадущаяся поступь хищника.

Церковь внутри пахла сырым камнем, пылью и тлением дерева. Витражи были выбиты. По стенам ползли трещины. Они поднялись по винтовой лестнице в башню. Наверху, под медным, проржавевшим куполом, было тесно и ветрено. Рей расчехлил винтовку, установил её на сошках у узкой бойницы. Его движения были выверенными, ритуальными.

Наступила тишина. Не та, что в лагере — гулкая, наполненная чужими голосами. А абсолютная. Прерываемая только ветром и далёкими, приглушёнными взрывами.

Ария сидела на каменном выступе, спиной к холодной стене. Смотрела на него.

— Так проще? — спросила она тихо. — Не быть частью машины? Быть просто… человеком с ружьём?

Он не отрывался от прицела, но плечи его напряглись.

— Человек с ружьём тоже часть машины. Просто винтик помельче. И видит больше. — Он сделал паузу. — Я вижу, как они двигаются там, в развалинах. Пираты. Нарийцы. Вижу, как один солит тушёнку, украденную у нас. Как другой чистит ствол. Они не монстры в этот момент. Они просто… люди. И твари. Которых мне придётся убить, когда они пойдут сюда. Это не проще. Это… честнее.

— Честнее?

— Да. Когда ты в «Иерихоне», ты давишь, стреляешь, взрываешь. Это оптовая торговля смертью. А здесь… ты видишь лицо. Или то, что его заменяет. Ты принимаешь решение за конкретную жизнь. Это тяжелее.

— И ты это выбираешь.

— Я выбираю ту форму службы, где могу остаться собой. Где моя рука дрогнет, если я ошибусь. А не гидравлический привод. Это моя маленькая роскошь. Последняя.

Наступила ночь. Холод просочился сквозь камни, въелся в кости. Изумрудное сияние купола окрасило мир в ядовито-зелёные тона. И тишина в голове Арии закончилась.

Это началось с гула. Низкого, на грани слуха. Потом к нему добавились шёпоты. Не слова. Обрывки.

«Не хочу…», «Мама…», «Так холодно…».

Они накатывали волнами, сливаясь с воем ветра. За висками застучало. Сначала тихо, потом — будто молоточки забивали гвозди в череп.

Она сжала голову руками. Дышала, как учили при панических атаках. Не помогало. Картины поплыли перед глазами. Не её воспоминания. Вспышка взрыва. Ощущение падения. Чей-то последний, беззвучный крик.

Её трясло. Не от холода. От перегрузки. От этого нескончаемого потока чужой смерти, который лился прямо в мозг.

Она увидела его силуэт у бойницы. Неподвижный. Твёрдый. Единственная реальная точка в плывущем мире.

— Рей, — её голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом.

— Я здесь, — он не обернулся, но его плечи напряглись.

— Поцелуй меня.

Тишина. Только ветер гудел в щелях.

Он медленно оторвался от прицела, повернулся. В зелёном свете его лицо было маской из теней и напряжённых мышц. Он смотрел на неё, пытаясь понять. Не видел влечения. Видел боль. Панику. Отчаяние.

— Что?

— Поцелуй меня, — повторила она, и в голосе послышался надрыв. — Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно что-то безумное. Что-то настоящее. Что-то, что не они. Что я.

Он отставил винтовку. Подошёл. Не спеша. Опустился перед ней на колени. Его руки, холодные от металла винтовки, взяли её лицо. Шершавые большие пальцы провели по щекам, смахивая несуществующие слёзы.

— Это не поможет, — тихо сказал он. — Не заткнёт их.

— Я знаю. Но поможет мне.

Он наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться.

Их губы встретились. Робко. Неумело. Её губы были сухими, потрескавшимися. Его — твёрдыми, но теплыми. Это не было страстью. Это было прикосновением двух одиноких, замёрзших людей в пустоте, пытающихся нащупать доказательство, что они ещё живы. Вкус было сложно различить — пыль, стресс, страх. Но было тепло. И вес его рук на её щеках. И его дыхание, смешавшееся с её дыханием.