— Поехали! — Внедорожник отъезжает, когда по пуленепробиваемому стеклу стучат новые выстрелы. Таш сворачивается калачиком, закрывая уши руками. Я прижимаю ее к своей груди, не заботясь о том, что пачкаю ее одежду в красный цвет.

Склад позади нас уменьшается. Мое сердце колотится о ребра, когда реальность обрушивается на меня, и я понимаю, как близко я был к тому, чтобы потерять ее. Как легко Игорь мог убить нас обоих.

— Ты ушиблась? — Я провожу руками по ее рукам и бокам, проверяя, нет ли травм. Она дрожит, но я не нахожу никаких ран.

— У тебя кровь, — шепчет она, глядя на мою пропитанную кровью рубашку.

— Я буду жить. — Боль начинает прорываться сквозь пелену адреналина. — Нам нужно добраться до безопасного места.

Пальцы Таш впиваются в мою руку, когда Аким резко поворачивает. Я обнимаю ее крепче, чувствуя ее учащенное дыхание на своей шее. Мы выбрались. Она жива. Это все, что сейчас имеет значение.

От потери крови городские огни становятся размытыми, когда мы мчимся по улицам. Аким заезжает в охраняемый гараж под одним из наших объектов недвижимости. Визг шин эхом отражается от бетонных стен.

— Отвези меня домой, — требует Таш срывающимся голосом. Она отталкивает меня, прижимаясь к двери. — Я не могу этого сделать. Не могу.

— Сначала мне нужно к врачу. — В боку пульсирует боль в том месте, где пуля пробила мышцу. — Тебе тоже следует провериться...

— Нет! — Она нащупывает ручку двери. — Мне не нужны твои врачи, твоя защита, ничего из этого. Просто выпусти меня. Я вызову Uber.

— Таш…

— Не надо. — В ее глазах вспыхивает смесь страха и ярости. — Ты не должен сейчас изображать озабоченность. Не после того, как использовали меня в качестве приманки в вашей бандитской войне.

— Все было не так. — Мою грудь пронзает боль, которая не имеет ничего общего с пулевыми ранениями. — Я никогда не хотел, чтобы ты...

— Оставь это. — Она распахивает дверь. Врывается прохладный воздух. — Я была дурой, когда доверилась тебе. Подумать только, ты можешь быть кем угодно, только не тем, о ком меня предупреждали.

— По крайней мере, позволь мне попросить кого-нибудь отвезти тебя...

— Я сказала "нет"! — Ее голос эхом отражается от бетонных стен. — Держись от меня подальше, Дмитрий. Я серьезно.

Кровь капает на бетонный пол, пока я смотрю, как лицо Таш искажается от отвращения и боли. Не физическая боль — я убедился, что она не пострадала, — но что-то более глубокое.

— Твой мир... — Она обхватывает себя руками. — Насилие, игры, в которые ты играешь с жизнями людей. Я не могу быть частью этого.

— Я никогда не хотел, чтобы ты была вовлечена. — Мое зрение слегка затуманивается. Потеря крови становится проблемой.

— Но я вовлечена. Ты сделал этот выбор за меня в тот момент, когда добился моего расположения. — Ее голос срывается. — Ты когда-нибудь задумывался, что это будет значить для меня? Или я была просто еще одним приобретением?

Слова бьют сильнее пуль. — Ты никогда не была...

— Пешкой? Разменной монетой? — Она горько смеется. — Скажи это Игорю Лебедеву.

— Сэр, — Аким делает шаг вперед, глядя на растущую лужу крови у моих ног. — Вам нужна медицинская помощь. Я могу отвезти мисс Блэквуд домой, пока вы будете у врача.

— Он прав, — тихо говорит Таш. — Вот что я имею в виду. Твой мир и мой не сочетаются. Они не могут. — Она поворачивается к Акиму. — Я была бы признательна, если бы ты подвез меня домой.

Я хочу дотянуться до нее, чтобы все объяснить, но в голове начинает шуметь. — Таш...

— Не надо. — Она пятится. — Просто... не надо. Аким может отвезти меня. Тебе следует показать свои раны.

Аким направляется к другому автомобилю, и Таш следует за ним, не оглядываясь. Стук ее каблуков по бетону эхом разносится по гаражу, каждый шаг убеждает меня в том, насколько сильно я не смог защитить ее от своей реальности.

— Сэр? — Подходит Виктор, готовый проводить меня в медицинское крыло.

Я смотрю, пока Таш не исчезает в машине, забирая с собой последнюю надежду, которая у меня была, соединить наши два мира.

Мои инстинкты кричат остановить ее, объяснить, защитить. Но выражение ее глаз, которое я увидел, смесь предательства и отвращения, удерживает меня на месте. Кровь равномерно капает на бетон, пока я наблюдаю, как она садится в другую машину вместе с Акимом.

Я тяжело опираюсь на Виктора, пока мы направляемся в медицинское крыло, моя кровь оставляет след на полированном полу. Каждый шаг обжигает мой бок, но физическая боль едва ощущается по сравнению с выражением глаз Таш, прежде чем она ушла.

— По крайней мере, она в безопасности, — говорит Виктор, вторя моим мыслям.

— Пока. — Я стискиваю зубы, когда мы добираемся до медицинского кабинета. Доктор Келвин бросается вперед, помогая мне взобраться на смотровой стол.

— Три огнестрельных ранения, — сообщает Виктор. — Правое плечо, левое бедро и правый бок.

Я закрываю глаза, пока Келвин срезает с меня испорченную рубашку. Пуля в боку прошла навылет, но две другие нужно будет извлечь. Я почти не чувствую укола местного анестетика.

Все, что я могу видеть, это лицо Таш. Я поклялась защищать ее, а вместо этого я втянул ее в худшее в моем мире. Ирония жжет сильнее, чем раны. Каждый шаг, который я предпринимал, чтобы обезопасить ее, только подвергал ее большей опасности.

— Будет больно, — предупреждает доктор Келвин, ощупывая рану на моем плече.

Я приветствую боль. Это меньше, что я заслуживаю после того, через что я заставил ее пройти. Заседания правления музея, праздничные вечера, тихие моменты в ее офисе — я эгоистично втягивал ее все глубже в свою орбиту, зная о рисках. И теперь она поплатилась за мою слабость.

— Тебе нужно отдохнуть по крайней мере две недели, — говорит Келвин, извлекая первую пулю.

Две недели. Четырнадцать дней, чтобы выяснить, как все исправить с Таш. Это если она вообще заговорит со мной снова. Мне придется много унижаться, чтобы доказать, что она значит для меня больше, чем эта война. Но сначала мне нужно убедиться, что она в безопасности, даже если это происходит на расстоянии.

— Виктор, — привлекаю я его внимание. — Удвойте охрану ее квартиры. Только скрытое наблюдение. Она не хочет никого из нас видеть.

Он кивает, уже набирая текст на своем телефоне. Вторая пуля со звоном падает на металлический поднос.

Я снова закрываю глаза, вспоминая, как она дрожала рядом со мной в машине. Я все исправлю. Я должен. Чего бы это ни стоило.

ТАШ

Я смотрю на пятый букет роз, доставленный на этой неделе, их лепестки темно-бордового цвета, которые напоминают мне о крови — о его крови, просачивающейся сквозь рубашку на складе. Я хватаю композицию и выбрасываю ее в мусорное ведро, не обращая внимания на карточку, которая падает на пол.

Мой телефон гудит от очередного сообщения от него. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что это еще одно извинение, еще одна просьба позволить ему объясниться.

Снова раздается звонок в дверь. На этот раз это коробка Cartier, доставленная курьером, который исчезает прежде, чем я успеваю отказаться. Я кладу ее не распечатанной на растущую стопку таких же упаковок на моем журнальном столике — рядом с шарфом Hermès, туфлями на каблуках от Louboutin и, как я подозреваю, яйцом Фаберже, изготовленным, как я подозреваю, на заказ.

— Ради бога, Дмитрий. — Я массирую виски, чтобы отогнать головную боль, нарастающую за глазами.

Мой офис в музее тоже превратился в минное поле. Вчера, придя, я обнаружила, что весь мой стол усыпан белыми орхидеями. За день до появления орхидей это было первое издание книги по истории искусств.

На этой неделе я трижды меняла маршрут на работу, чтобы избежать встречи с его водителями, которые, кажется, материализуются на каждом углу. Но никуда не деться от постоянных напоминаний о нем или охранниках, которых он выставил у моего здания, которых я притворяюсь, что не замечаю. Или сообщения от его помощника о "неотложных делах совета директоров", о том, как у меня покалывает кожу, когда я вспоминаю его прикосновения.