Советское посольство в Копенгагене располагалось напротив английского и американского. А в треугольнике между ними темнели камни старого военного кладбища. Не то, чтобы это что-нибудь означало или символизировало, просто так получилось. Шпионы из разных стран не гонялись друг за другом по ночам между могил, не прятались за скорбящими бетонными ангелами и не пытались ткнуть противника в мягкое место отравленным зонтиком. По ночам шпионы чаще всего спали. Причём не здесь, в посольских зданиях, а в обычных городских квартирах, как нормальные люди.

Ну а когда не спали, то старались обделывать свои тёмные дела не вблизи посольств, а наоборот, где-нибудь отсюда подальше. Носились по всему городу, высматривали на столбах нарисованные мелом полоски — весточки от нелегалов. Оставляли для тех же нелегалов мини-контейнеры с деньгами и зашифрованным списком задач в тайниках в безлюдных переулках и общественных туалетах. Забирали эти контейнеры с сообщениями или микроплёнками. Встречались со своими агентами и источниками. А также проводили десятки других встреч, предназначенных только для того, чтобы скрыть за ними свои настоящие контакты.

Иногда случались дипломатические приёмы. Тогда шпионская братия толклась там среди «чистых» дипломатов, подозрительно посматривая друг на друга и пытаясь составить профессиональное мнение, кто есть кто.

О том, как оно происходит, я знал и раньше, в старой своей жизни — читал, да и сам писал. Здесь же, на месте, всё обрастало конкретикой и подробностями. Чужая память подбрасывала информацию, незнакомые места озарялись узнаванием, превращались в знакомые. Шёл второй день моего «попадания», а я уже начинал к такому положению привыкать. И это немного меня беспокоило.

Наш советский посольский комплекс внешне походил на солидный отель. За высокой оградой среди ухоженных деревьев и кустов прятались три отдельных немаленьких виллы. Аккуратные бетонные дорожки соединяли их друг с другом, а также со зданием клуба, небольшим спортивным центром и другими строениями.

Одна из вилл была выделена под нужды резидентуры. Естественно, надпись «Резидентура КГБ» над дверью там не висела, официально здание занимали «чистые» посольские и консульские отделы. Сам майор Смирнов имел, как и другие офицеры, дипломатическое прикрытие и числился в скромной должности помощника пресс-атташе.

Подвальное помещение этой особенной виллы было непростое. Оно представляло собой бункер, оборудованный для всяких разведывательных нужд. Там располагались кабинет шифровки и дешифровки, секретное хранилище со шкафами на кодовых замках и несколькими тяжёлыми сейфами, фотолаборатория и ещё всякое. На первом этаже сидел технический персонал. На втором — резидент и мы, оперативники. Там имелся относительно большой зал для собраний, зал поменьше для собраний в узком кругу, а также рабочие кабинеты. На третьем, чердачном этаже был антенный центр, там работала группа радиоконтроля.

А в подвальном этаже имелся ещё и небольшой спортзал — скорее, просто комната с оббитыми матами полом и стенами да свисающей с потолка длинной боксёрской грушей.

Эту самую грушу я сейчас и лупасил от всей своей растревоженной души.

— Бум! — гулко разносилось по комнате. — Бум! Бум!

Взятые напрокат майорские кулаки резко и умело впечатывались в толстую чёрную кожу.

За вчерашний день я много чего передумал. Сначала, пока фиат мчался по зимнему и шершавому шведскому шоссе, мой не вполне отошедший от драк и приключений разум предавался эйфории. Вот это я им дал, а⁈ И там, в гостинице и рядом с ней было тоже классно, ух… Даже сейчас, прыгая рядом с безответным спортивным снарядом, я вспомнил те ощущения, и по плечам пробежали приятные мурашки.

Я чувствовал себя как автолюбитель, который всю жизнь проездил на малолитражной машинке, а потом оказался вдруг за рулём мощного внедорожника. Придавил педаль — и обалдел от того, сколько дури обнаружилось под капотом.

Вчера, сразу после драки в кафе, по свежести впечатления это ощущалось совсем ярко. Потом, по мере того как содержание адреналина в крови приходило в норму, меня стали посещать другие мысли. И были они уже не такие радостные. Я вспомнил, что это не приключение и не игра, всё куда серьёзней и, может, даже трагичней. Почему, каким образом оказался я здесь? В этом теле и в этом времени?

Глядя с борта парома на свинцовые волны пролива Эресунн, что разделяет Швецию и Данию, а Северное и Балтийское моря наоборот, объединяет, я доразмышлялся до какой-то совсем отчаянной жути. Мне пришло в голову, что никакого меня, может, и не существует. Может быть то, чем я себя осознаю — просто флуктуация сознания майора Николая Смирнова? Следствие удара головой при падении на лыжной трассе. Или психического расстройства. А что — говорят, у шпионов мания преследования это обычное дело, так почему бы на этой почве не развиться ещё и раздвоению личности? И все мои воспоминания — бред, сплошная фата-моргана. И не было никакого будущего…

Не успев как следует напугаться, эту идею я отверг при помощи логики. Николай, насколько можно было судить, крепкий и надёжный мужик — но вот что касается воображения… Он просто не смог бы набредить себе всего этого. Даже в припадке разгулявшейся шизофрении. Просто мозгового ресурса бы не хватило. Да и я — никакая не псевдоличность. Нет, я настоящий. И воспоминания мои — тоже настоящие.

Буду исходить из этого.

И к посольскому доктору Лапидусу обращаться за помощью не стану.

Руководитель резидентуры сообщил, что задержится, и попросил начинать без него. Вёл собрание его заместитель по фамилии Пеняев, лысеющий толстяк предпенсионного возраста. Настроен он был решительно и к проштрафившемуся майору Смирнову повёл речь недружелюбно.

— Такое отношение к делу недопустимо! — вещал он, переводя глаза с одного присутствующего на другого, и изредка метал в меня быстрые осуждающие взгляды. — За последний период показатели нашей работы упали до самой низкой отметки. Нормальных вербовок нет уже третий месяц!.. И вот, когда наметилось что-то мало-мальски перспективное…

Вообще-то называть выход на того лыжного бородача чем-то «мало-мальски перспективным» было не очень правильно. В случае удачного исхода этот человек мог стать источником информации, о каком можно только мечтать. Пеняев всегда приуменьшал чужие заслуги, имелась у него такая привычка.

— Из-за какой-то небрежности, — продолжал он, — я бы даже сказал: по причине халатного отношения к делу, все усилия многих людей — псу под хвост. Операция завершилась ничем. И это ещё хорошо, что никого там, в Швеции, не задержали.

Он замолчал, но буквально на несколько секунд.

— Что-то многовато у нас последнее время провалов и неудач, — загундосил он дальше. — А в Центре от нашей команды ждут слаженной профессиональной работы и, что самое главное, результатов!

Пеняев, оправдывая свою фамилию, продолжал пенять мне дальше. Я слушал вполуха и смиренно молчал. Эти пустопорожние словоизлияния надо было просто переждать. Я и не рассчитывал, что за случившееся там, в горах, мне вручат почётную грамоту и выпишут премиальные.

Остальные восемь участников собрания сидели со скучающими лицами. Одни сверлили взглядами поверхность длинного прямоугольного стола. Другие задумчиво изучали большую карту города Копенгагена, что висела на стене.

— К тебе, Николай, — перешёл выступающий от конкретного к общему, — и раньше были претензии. Выпиваешь, это раз. Якшаешься со всяким международным сбродом, это два. Систематически пропускаешь доклады по политинформации, это три. И вот, дождались: сорвал важную операцию, подвёл товарищей.

По поводу выпивки крыть мне было нечем. Прибыв вчера около полуночи после нашей неудачной поездки, я успел изучить холостяцкое майорское жилище. Пустых бутылок там было столько, что за один раз и не вынесешь. А вот что касается якшания с международным сбродом, то об этом память Смирнова молчала. И жаль, это было интересно.