Своих бравых газетчиков я подбодрил обещанием, что всё ещё будет. Причём скоро. Пусть не прячут далеко фотоаппараты и готовят свои печатные машинки, не за горами новые сенсации, покруче сегодняшней.

Сам я не сомневался, что так оно и получится.

Сергей Кисляк жался к стене подвального посольского спортзала, и лицо его плаксиво кривилось. Он походил сейчас на юного мажора, который разбил дорогую отцовскую машину и трясётся в ожидании разговора с этим самым отцом. Но здесь всё было куда серьёзнее. И старший Кисляк был далеко. Да и хватит ли его влияния помочь в том, куда влип его бестолковый сынок, сам сынок уверен не был. И не без оснований.

— Ты хоть понимаешь, насколько встрял?

Кисляк, как мне казалось, понимал, но задать этот вопрос было нужно. В ответ он только шмыгнул носом.

— Кроме нас двоих в резидентуре об операции никто не знал. И хорошо, что это была только проверка.

Он молчал, вытянув шею и вцепившись пальцами в свой модный ремень с блестящей медной бляшкой.

— Как давно ты на них работаешь, а, Серёга?

Вопрос этот заставил Кисляка крупно вздрогнуть.

— На кого? — прошептал он.

— На англичан, на кого же ещё. Говори!

Мой кулак врезался в обитую матами стену. Глухой удар прогремел по залу, потолочное крепление боксёрской груши противно задребезжало. Кисляк дёрнулся в сторону и чуть не упал.

— Я не… Я же никому, честное слово!

— Совсем никому⁈ — грымнул я, хватая его за отвороты пиджака.

— Никому, — проблеял он. — Разве только… Олегу Антоновичу…

Тут он, кстати, не соврал. У меня была возможность это проверить: я попросил молчаливого таксиста Йенса за ним проследить. Кисляк много мотался по городу, но кроме своих обычных контактов ни с кем подозрительным не встречался.

— Ты рассказал Гордиевскому? Почему? Я ведь предупреждал, что не должен знать никто!

— Но он ведь… руководитель… — Кисляк попытался «включить дурака».

Я заглянул в его испуганные глаза.

— Что-то мне подсказывает, что сам Олег Антонович этот ваш разговор скорее всего не припомнит. И тогда выйдет, что время и место проведения операции сдал противнику именно ты. Знаешь, что за такое полагается?

Взгляд Кисляка показал, что он это знает более чем хорошо. Подвалы, о которых он сейчас думал, были не для спортивных тренировок, а несколько другого рода.

— Что у вас с ним за дела? Давай, рассказывай! Сам же видишь, как он тебя подставил. Если признаешься во всём сейчас, то ещё сможешь избежать высшей меры.

Глаза Кисляка забегали. Сомневался он недолго и уже скоро всё рассказывал, подробно и откровенно.

Сергей Кисляк не работал ни на какую из вражеских разведок. По крайней мере, осознанно. Его преступная тайна состояла в другом. Он состоял в группе, которая посредством дипломатических пересылок и по некоторым другим каналам занималась ввозом и вывозом из СССР контрабанды. Что называется, в особо крупных размерах. Ниточки вели наверх, замешаны были большие чины, из Конторы и не только. По сути, за этим его большие дяди сюда и отправили. Свою работу по линии разведки он выполнял постольку поскольку, знал, что с этой стороны он прикрыт. Агентурную работу почти не вёл, чтобы не дай бог не попасть в чёрные списки местной контрразведки. Вот такой боец невидимого фронта, в прямом смысле.

Какое-то время Кисляк работал таким образом и не знал горя. Но в один из дней Гордиевский вызвал его к себе. Резидентурный начальник каким-то образом прознал о тайной миссии Кисляка и предложил следующее. Он закрывает глаза на кисляковские внеслужебные занятия, а Кисляк за это выполняет некоторые его поручения. Ничего особенного. Сначала молодой оперативник думал, что он просто делает за Гордиевского обычную рутинную работу. Что это своего рода дедовщина. Кисляк не возражал и радовался, что так дёшево отделался.

Потом он заметил некоторые странности. Гордиевский сказал ему, что сам запишет факт закладки посылки в новый тайник для нелегала, но запись в оперативном журнале резидентуры не появилась. И так продолжилось дальше. Ещё Гордиевский поручил Кисляку проводить так называемые мгновенные передачи. Он оставлял в условленной телефонной будке или в безлюдном переулке мятую сигаретную пачку с капсулами внутри. И через полчаса забирал их там же обратно.

— По каким дням это происходило? — уточнил я.

— Всегда по вторникам, в обеденный перерыв…

Мне всё стало понятно. Утром во вторник приходила дипломатическая почта, и с ней вместе сообщения и инструкции из Центра. Они доставлялись в виде микроплёнок, которые шифровальщики разрезали и относили Гордиевскому для передачи по служебным отделам. А тот наладил процесс так, что эта сверхсекретная информация сразу передавалась англичанам, да ещё и чужими руками. Те всё быстренько копировали и возвращали обратно.

Какой же… эффективный менеджер, подумалось мне с холодной яростью.

Было, кстати, не исключено, что Гордиевский знал об этом контрабандном клане или даже сам тайно к нему принадлежал. А неопытного Кисляка, подловив на какой-то мелочи, запугал и дальше использовал в своих предательских делах. Кисляк же, догадываясь о том, что резидентуру в Копенгагене возглавляет возможный предатель, продолжал работать под его началом. И продолжал выполнять его тайные указания.

— Что со мной теперь будет? — проговорил он.

Ноги перестали его держать, он присел на пол и обхватил голову руками.

— Пока ничего, — ответил я. — Как придёт время, повторишь то, что сейчас рассказал, перед другими людьми. Может, накажут не очень строго. Папа, опять же, походатайствует.

Я приблизил к нему лицо.

— А не дай бог что-то пикнешь здесь раньше времени… Сразу полетишь в Москву — без сознания, в носилках и под капельницей.

Разобравшись с Кисляком, я переключил внимание на главный объект — Гордиевского.

Тот появился на работе позже обычного, в начале десятого. Контактов с англичанами на тему вчерашних событий он, я так надеялся, не имел. По крайней мере, за его домом я следил до полвторого ночи, а потом, куняя носом между сиденьями фольксвагена, с пяти часов утра.

О случившемся он, однако, каким-то образом узнал, земля слухами полнится. Это было заметно по его лицу. Заходил он в помещение резидентуры с таким видом, как будто ожидал сурового окрика и немедленного расстрела. Взглянув на него, я удивился, почему он вообще приехал сюда, а не дёрнул в английское посольство — просить убежище. Может, он рассудил, что после вчерашнего профессионального фиаско англичане могут его туда и не впустить.

Увидев, что арестовывать его не собираются, Гордиевский немного воспрянул духом. Развил некоторую деятельность и даже вызывал кого-то к себе в кабинет. Спрашивал также Кисляка, но тот после моего с ним разговора куда-то умотал. Я приготовился к тому, что он вызовет меня. Нет, этого не случилось.

В начале двенадцатого Гордиевский выполз из кабинета и направился к выходу. По пути он взглянул в нашу дверь и встретился со мной глазами. Он поспешно отвёл взгляд, как будто обжёгся. Вот это было очень правильно. Пускай, пускай нервничает — и совершает ошибки.

Выждав с минуту, я поспешил следом за ним.

Я был уверен, что предатель едет на встречу с англичанами. Ему позарез нужно было оправдаться перед ними. Иначе вся его жизнь летела под откос. Он будет ползать на коленях и молить дать ему шанс всё исправить. Наверняка он тащит с собой целую кипу отборных, придержанных для подобного случая секретов. Может быть, он таки рассчитывает, что ему предоставят политическое убежище и сюда он уже не вернётся.

Отлично. Пусть едет. Для этого я и организовывал весь балаган с фальшивой встречей и бразильскими девами. Теперь главное — не упустить его по дороге. И как раз для этого поблизости от посольства дежурил в своём такси надёжный человек Йенс.

— Гони, — сказал я, захлопывая дверцу.

Такси рыкнуло двигателем и покатило вперёд.