О роли в этом Ирины Гордиевской я говорить не стал.

— Но как ты узнал о книге? — задал Василий резонный вопрос.

— Методом агентурной работы, — ответил я.

Такой ответ исключал дальнейшие расспросы. В среде разведчиков было не принято раскрывать своих агентов, исключений не делалось даже для самых надёжных и доверенных коллег. И в этой традиции заключался глубокий смысл. Агент мог провалиться, произойти это могло по массе различных причин. И провалы эти время от времени случались, контрразведка не зря ела свои бутерброды с тунцом. Так что лучше было лишний раз не сеять зёрна недоверия.

На тротуар рядом с машиной спикировала стайка воробьёв. Они зачирикали, выясняя какие-то свои птичьи разногласия. Кот оживился и стал к ним присматриваться. Но воробьи в наличие на капоте машины притаившегося кота не верили.

Воробьи не верили в кота, а Вася Кругляев не верил в то, что подполковник КГБ Олег Гордиевский — предатель. Я Васю не винил. Пусть пока не верит. Чтобы поверить в такое, нужно время, больше времени.

Тогда я рассказал Васе Кругляеву про Гиену и других эфиопов. И вот тут Вася поверил сразу. Мне даже царапины на кулаках показывать не пришлось. Наверное, настоящий майор Смирнов был мастер попадать в подобные передряги. Ну, в этом за первенство я с майором мог бы уже и побороться — ведь у меня помимо эфиопов были ещё и колумбийские наркоторговцы.

Недалеко от нас остановились двое пацанов среднего школьного возраста. Они спугнули воробьёв. Кот, не будь дураком, спрыгнул с капота и укрылся под машиной.

Я убедил Васю доложить Гордиевскому, что диверсию с дымовой шашкой совершили африканцы. После того, как они стали щупать наших поварих, с ними нужно было разбираться не откладывая. Сделать это, опираясь на помощь и возможности резидентуры, было бы для меня удачным поворотом.

Мы всё-таки поехали к пострадавшему дому. Поставили машину, покрутились там для вида минут десять, постучались в пару квартир. Потом заметили возле мусорных контейнеров пьяненького мужичка бомжеватой наружности. На лицо он был удивительно поход на актёра Шона Коннери, только с яичной скорлупой в бороде. Мы спросили, не видел ли он здесь вчера перед пожаром двух подозрительных африканцев. Недолгий разговор и бумажка в десять крон убедили его, что африканцев вчера вечером он определённо видел. Двух, а то и трёх, причём подозрительных в самой крайней степени.

Дальше я подвёз Васю к его дому. Договорились разойтись по своим делам и встретиться уже вечером в резидентуре. Перед тем как уходить, Вася взял меня за воротник пальто. Помялся, кривя рот, потом проговорил:

— Слушай… Ты в последнее время какой-то… не такой. Странноватый немного. Всё нормально у тебя?

Это было неожиданно, и на секунду я растерялся. Накатило вдруг жгучее желание сказать правду, насилу удержался. Ответил, что за последнее время изрядно устал. Зима, холод, авитаминоз. И ещё бессонница. Убедил или нет — не знаю. Может, и убедил, здесь многие устали, работа тяжёлая, нервная.

Куда пошёл Вася, я не спрашивал. Сам я отправился к Леонардо. Мне требовалась от него небольшая помощь.

— Привет, Ник! — вскричал бразильский оболтус при виде меня. — Ты уже отыскал, куда нам реализовать мой кофе?

В его распахнутых глазах заблестела надежда.

— Пока нет, — вынужден был я его разочаровать, — но я над этим работаю.

Встреча наша происходила в небольшом кафе, где Леонардо просиживал большую часть времени. Стены здесь покрывали фотообои с видами песчаных пляжей, тропические растения протягивали из кадок свои зелёные лапы. Наверное, в этом месте он чувствовал себя как дома.

Я объяснил Леонардо, зачем к нему пришёл. Мне требовалось узнать, где обитает африканский человек Гиена и его банда. И за этим я обратился как раз туда, куда было нужно. Копенгаген 1977 года оказался не так велик и разнообразен, чтобы целая толпа эфиопов могла укрыться здесь, не привлекая внимания.

— Я слышал о них, — кивнул Леонардо. — Где они кантуются, не представляю. Но знаю того, кто может тебе помочь.

Да, Леонардо был полезный человек. Я вполне понимал, зачем майор Смирнов с ним возился. В некоторых вопросах он был вообще незаменим. Не так давно он знакомил майора с двоюродным братом датской королевы Маргрете Второй (этот тип оказался бесполезным алкоголиком и любителем посидеть в ресторанах за чужой счёт — но зато как звучало: «Брат королевы!»). А теперь нам предстояло нырнуть в совсем другой сегмент датского общества.

— Поехали, — сказал я тоном, не терпящим возражений.

Поворчав о том, что на улице холодно и ветер, Леонардо неохотно вылез из-за стола. И попробовал бы он оттуда не вылезти.

Мы поехали в сторону северо-запада.

Постепенно исторические районы Копенгагена сменились местами попроще. Отсалютовал бетонным мечом памятник какому-то из королей, мелькнули деревья парка. А дальше пошли серые панельные многоэтажки.

Чем дальше отъезжали мы от центра, тем неказистей становился вид за окном. Тротуары запестрели мусором. Фасады домов стали облезлыми и пошарпанным. Машин было мало, да и те — убогое старьё. А люди выглядели так, что хоть вызывай съёмочную группу передачи «Международная панорама». Здесь на мой фольксваген с дипломатическими номерами глазели с удивлением. Иностранцы из посольств заезжать сюда благоразумно избегали.

Проехал полицейский автомобиль, и смотрелся он на этих улицах как настороженный чужак.

— Сюда, сюда, — указывал Леонардо рукой в замшевой перчатке. — А вон за теми сеньоритами на углу — налево.

Сеньориты стояли у стены, характерно выдвинув вперёд колено. Они вовсю уставились на нас, в глазах их светился коммерческий интерес. Все они были так страшны, что просто не дай боже.

А мы ввинчивались в самую глубь этого маргинального района. Помойки, изрисованные стены, дыры на месте окон. Ржавый остов машины и скачущие по нему чумазые пацаны. Тёмные личности посматривают исподлобья и греют руки у костра. Изнанка красот и благополучия центральных улиц.

В наше время многие уже поняли, что советская пропаганда не врала, разве что несколько сгущала краски. Сейчас я наблюдал вокруг себя настоящее гетто. Может, не такое жуткое, как в городах США или как бразильские фавеллы, о которых так любил рассказывать Леонардо. Но зрелище было и впечатляющее, и печальное. Нет, и у нас есть места, где по темноте с тебя могут сдёрнуть шапку или отжать мобилу и кошелёк. Да и в СССР наверняка были. Но чтобы целые районы, как будто специально выделенные для обитания представителей городского дна… У нас я такого не видел, и от других тоже не слышал. О девяностых не говорим. В те годы у нас любые районы были такими.

Тем временем улица упёрлась в местную торговую площадь. Здесь царило оживление. На поперечной дороге сновали люди и транспорт, среди машин попадались не совсем убитые экземпляры. Ряд маленьких магазинчиков зазывно кричал яркими вывесками. Запахи специй и шашлычного дыма проникли в салон и щекотали ноздри.

— О, вот он, вот он! — Леонардо неожиданно дёрнул меня за рукав. — Вон тот чувачок, это Хаким, марокканец. Сейчас я его приведу.

У заклеенной объявлениями круглой тумбы переминался с ноги на ногу щуплый парень в короткой красной куртке и обвисших джинсах. На голове пестрела узорами вязаная растаманская шапочка. Мой спутник выскочил из машины и направился к нему.

Парень узнал Леонардо, заулыбался. Они поздоровались за руку, причём каким-то своеобразным замысловатым образом. Коротко о чём-то переговорили. Потом эти двое заскочили на заднее сиденье.

Я собирался расспросить Хакима, узнать интересующую меня информацию. И сунуть ему в благодарность пару купюр. Но тут случилось неожиданное. Стоило мне повернуться, как тот шарахнулся от меня, как нашкодивший кот от веника. Ругнулся на неизвестном языке, толкнул дверцу и вывалился наружу. Подскочил и стреканул к воротам рынка.

— Лови, лови его, Ник! — завопил Леонардо во всё горло. — Он один, кто знает, где искать эфиопцев! Других у меня нету!