К чему он Рыбина приплел? Чудак.

Я тоже вздохнул сочувственно: да, мол, жизнь идет, годы летят, никто не молодеет… А сказал следующее:

— Я к чему клоню, Ипполит Семеныч? Вот вы уже пятнадцать лет здесь. Почти. Скажите, за эти годы были еще какие-то подозрительные случаи, вроде того, что вчера? Не то, чтобы преступления, хотя, и это тоже, кто знает. Но вообще всякие необычные события. Мало ли что!

Кондратьев уставился на меня с непониманием. Пришлось пояснить:

— Ну, что-то вообще происходило из ряда вон выходящее? Такое, что всколыхнуло бы весь город, о чем бы толковали, судачили… Что поразило бы всех! А может, и нет, но вас это удивило. Понимаете?

— А! — дошло до снабженца. — Из ряда вон? Понял. Да нет, такого не припомню. Ну, когда только начинали, отбор еще не ахти какой был, с бору по сосенке. И всякая публика попадалась. Конечно, боролись с этим. И сухой закон устанавливали. Но все равно разную дрянь пили. Спирт технический, шадым, политуру… Смертных случав не припомню, но травились, было дело. Откачивали. Драки случались по пьяному делу. Напьются дураки, потом друг другу морды чистят. Но это быстро все в порядок привели. Контингент чистили. У нас тогда — начальник кадров — ух какой был! НКВД-шник бывший. У него не забалуешь. Навел порядок. По струнке ходили. Года с шестьдесят четвертого таких обормотов больше не было. И тихо стало.

— Тишь, гладь, Божья благодать?

— Ну да, ну да… А! Вот хотя случай был. Хм! Странно…

Он крепко задумался.

— Что? — осторожно подтолкнул я.

— Да в семидесятом… Или в семьдесят первом? Эх, не вспомню уже! Ну, неважно. Осенью. Шофер один у нас аварию устроил. То есть даже катастрофу. Сам погиб. Ладно, не погубил никого! И слух такой был, что сознание потерял за рулем…

— Погодите, погодите, — зацепился я. — Ну-ка, с этого места поподробнее. Случилась авария, так?

— Так. Да! Это семидесятый год был. Точно! Вот пошла речь, и сразу все вспомнилось. Значит, ехал себе шофер, не здесь, за оградой. За продуктами послали, срочно привезти. Капусты три тонны. Это мы на зиму запасались, мне ребята из Райторга по дружбе подогнали. Ну вот я его и послал, этого парня. Пашка его звали, Савельев.

— А машина какая?

— Машина? Газон пятьдесят третий. Ну, вот послал я его на базу Райторга, это километров двадцать пять от силы. С погрузкой, со всякой бумажной волокитой — это сколько? Ну, три часа от силы. И то много. А его нет и нет, нет и нет…

Кондратьев вздохнул, заново переживая тот давний случай.

— Ну, а потом является ГАИ к нашему главному входу. И нам как снег на голову: так, мол и так. Авария со смертельным исходом. Что характерно: свидетелей никаких нет! Никто не видел, как случилось. Ехал какой-то частник на «Москвиче», смотрит: в кювете грузовик перевернутый валяется кверху колесами. Сообщил. Ну, дальше как положено: следствие, прокуратура, экспертиза, понятное дело.

— И к чему пришли?

— Если коротко: внезапно потерял сознание за рулем. Скорость порядка семидесяти. Так и ушел в кювет.

— Ну а почему потерял-то сознание?

— Так ведь это и загадка! Всякое потом болтали: пьяный, с похмелья… Да нет! Я ж его в тот рейс отправлял, своими глазами видел! Не пьяный, не с похмелья, не больной никакой! Медосмотр перед рейсом прошел, следователь все до запятой потом проверил. Здоров на все сто! И вот здоровый парень ни с того ни с сего отключается за рулем! Это как так?

— Причину не установили?

— Нет! Потеря сознания, и все тут. Алкоголя в крови нет, это проверяли. Ничего не нашли.

— М-да. Грустная история.

— Да уж веселого мало.

Похоже, Ипполит Семенович расчувствовался, вспомнив давнее происшествие. Я же вдруг ощутил усталость. Рассказ главснаба был интересен, но как его прицепить к уже имеющейся информации?..

Пока никак.

Тем не менее, я нутром чувствовал, что здесь зацепки могут быть.

Не знаю, что промелькнуло на моем лице, но Кондратьев как будто спохватился:

— Ладно, Максим, час поздний, вы отдыхайте. Я только прошу, чтобы завтра вы заглянули к нам, ладно? Я за Аэлитку переживаю, она ведь у меня одна-единственная на свете, никого больше нет! Серафима вот померла, детей больше у нас не было. А свою родню я всю в войну растерял. Я родом-то из Смоленской области, там представляешь, как война проклятая прошлась⁈ Два раза фронт все сносил! Сперва когда мы от немцев драпали, потом когда их, паразитов, гнали… Там живого места не было! Своими глазами видел. А после войны не никого своих не нашел, не встретил, не знаю, что с ними. И никто о себе не дал знать. Вот так!

Ипполит Семенович расчувствовался, заговорил без суетливого мельтешения, от души. Вздохнул:

— Ну да ладно, что теперь об этом. Жизнь прошла! Теперь у меня только одна мысль: о дочери… Так ты заходи, очень прошу!

Я тоже расчувствовался и пообещал:

— Обязательно! Только не обещаю, что завтра. Но на днях — зайду. Железно!

Распрощались. И я мгновенно переключил мысль на другое. Я это умею.

Весь короткий путь домой я думал о том, как же мы будет проверять проверяемого. Федорова то есть. Задачу-то я поставил всем, но и самому надо будет поразмыслить… Ну что ж! На то я и ученый. Профессионал.

Квартира вновь встретила меня ошеломительными запахами. В данном случае благоухал творожный пирог «Королевская ватрушка».

Зинаида Родионовна была раскрасневшаяся, румяная, счастливая. Очевидно, ватрушка удалась.

Тем не менее, хозяйка тут же пожаловалась на безвинного Демьянова:

— Ах, Максимушка, здравствуйте! Знаете, я с этим пирогом сегодня чуть не угорела. Не тянет вентиляция, и все тут! Это опять сосед наш со второго этажа нам житья не дает…

Вот черт возьми, как бы ее отвлечь от этой идеи-фикс? Побежит ведь еще к Демьянову ругаться, а тот ни сном, ни духом.

И я сказал как можно рассудительнее:

— Ну, Зинаида Родионовна, может, он вовсе ни при чем. Мало ли чем может засориться вентиляция с крыши? Упало что-то в трубу… Птицы, кстати говоря, часто попадают, увы. Голуби, например.

— Ах, какой ужас! Неужели так бывает⁈

— К сожалению.

И не успел я сказать это, как меня посетила замечательная мысль. Но к тете Зине она отношения не имела.

— Макс! — крикнул Вовка из хозяйской комнаты. — Двигай скорей, иначе я все съем! Удержаться невозможно.

— Поторопитесь, поторопитесь, — шутливо заговорила Зинаида Родионовна.

— Не бойтесь, — улыбнулся я. — Своего не упущу.

…А когда мы, отдуваясь, встали из-за стола, я пошутил:

— Ну, спасибо, Зинаида Родионовна! Боюсь, что с вашей кухней мы приобретем избыточный вес.

— Ах, Максим, да полно вам! В вашем-то возрасте все впрок, ешьте без оглядки. Молодой организм все проработает.

— Будем надеяться… — пропыхтел Вовка. Он обожрался похлеще моего. И когда мы вошли в нашу комнату, колодой повалился на кровать.

— Ф-фу! — выдохнул он. — Н-нет, так трескать нельзя, надо с этим кончать!

— По-моему, ты только начал, — сострил я, раздеваясь. И оставшись в трусах и майке, тоже с удовольствием прилег. Володька зевнул:

— Что, будем готовиться к отбою?

— Не совсем, — сказал я.

Он удивился:

— А что такое?

— Хотел обсудить кое-что по нашим делам. Шпионским страстям.

— А именно?

— Я предлагаю приступить к активным действиям.

— Это как? — в Вовкином голосе послышалось ехидство. — Организовать засаду? Провести войсковую операцию? Где мой черный пистолет⁈

— Юмор ценю, — суховато произнес я. — Но я о другом.

— О другом, так о другом. Слушаю!

— Смотри: мы обнаружили «жучка». Другими словами, выявили оружие противника. Значит, нам что надо сделать?

— Что? — приятель отразил вопрос зеркальным вопросом. Но я подачу принял:

— Значит, надо это оружие обратить против него! Классика жанра.

— Это как? — Вован не очень понял, но заинтересовался.

— Э, брат. Ну что тут не понять? Слушай! Нам надо в кухне сказать что-то такое, что их, — я указал пальцем на таинственных «них», — должно сильно заинтересовать. Но не до конца! Понимаешь? Такой смысловой крючок забросить, который сам заставит их на нас выйти. Они же не знают, что мы их подозреваем! А мы скажем это и будем ждать: кто завертится, заклубится вокруг нас.