Старлей задумчиво покивал, обводя взором окрестности.

— Как писали в старинных романах, — медленно произнес он, — отнюдь…

— Я тоже, — сказал Волчков.

— Твои предложения?

Прапорщик повернулся к водиле:

— Гарифуллин, иди за руль. Машину отгони метра на два-три.

— Есть!

Через пару секунд туго проскрежетала задняя передача, УАЗ медленно двинулся назад. Свет фар причудливо заметался по воде.

Волчков проговорил:

— Мои предложения — немедленно сообщить Зарубину. А он пусть информирует Пашутина. По субординации. И пусть они там разбираются, кому волочь на себе этот хомут…

— Оперативно-следственных мероприятий, — подхватил Елагин.

— Точно так. Поднять их, конечно, надо прямо сейчас. Пусть сюда летят пулей. Опись, протокол, все такое. Вы езжайте в расположение, а я тут побуду на всякий случай, мало ли что… Эх, голова, два уха!

— Что такое?

— Да вот только сейчас дошло: мы, поди, тут следы какие-то могли затоптать!

Старлей запоздало чертыхнулся, отступил от берега.

— Ладно, — сказал он. — Так и сделаем!

— Товарищ старший лейтенант, — напомнил я. — Вы нас с девушкой добросьте примерно до Второго жилмассива. А там уж мы дойдем.

— Что? А, ладно. Ну что, Сергеич, остаешься здесь? А мы поехали!

— Давайте.

Уже из машины, все в том же свете фар я видел, как прапорщик, заложив руки за спину, внимательно осматривает окрестности.

И мы поехали.

— Вас наверняка вызовут давать показания, — важно предупредил Елагин.

— Понимаем, — ответил я за двоих. — Это необходимость.

— Хорошо. Будьте готовы. Где высадить?

— Да вон там, — я указал пальцем.

Гарифуллин тормознул, мы вышли, УАЗ покатил дальше, светя красными задними габаритами.

Мы немного постояли молча. Потом Аэлита вздохнула:

— Ты знаешь, все еще не могу поверить. Как это все внезапно… И главное, смотри: как все тихо, мирно! Будто ничего не изменилось!

Я вслушался. Сызрань-7 на самом деле умиротворенно отходила ко сну. Еще горели окна в домах, редкие прохожие шагали, редкие машины проезжали по улицам…

— Так для большинства — да, ничего не изменилось, — подтвердил я. — А для нас с тобой изменилось все. К нам пришла некая новая реальность. Нам теперь в ней жить.

Девушка грустно и иронично усмехнулась:

— Зато если б не она!..

— То нас с тобой вот так бы не подтолкнуло друг к другу, — подхватил я. — И не шли бы мы рука об руку по ночному городу, не слушали бы вечернюю мелодию неба и земли…

— О-о, — рассмеялась она, — ты точно физик? А не лирик?

— Я, видимо, счастливый случай сочетания этих качеств.

И вот так, словесно жонглируя, мы и дошли до ее коттеджа. Разумеется, я спрогнозировал ход своих действий — и решил не форсировать их. То бишь, обойтись без попыток объятий, поцелуев и тому подобного. Хотя, возможно, Аэлита этого ждала. Да что там «возможно»! Уверен. События событиями, трупы трупами, а девичья душа всегда в ожидании того единственного, кто сможет эту душу понять, поддержать и взять в плен.

Но я рассудил, что пока не стоит. Тактика! Нужно уметь ждать.

И мы простились очень учтиво, где-то даже церемонно. Но я не преминул спросить:

— Когда увидимся?

Она пожала плечами, улыбнулась лукаво:

— Как прикажете.

— Ну, я вам не начальник. Думаю только, что письменные изложения больше не понадобятся.

— Нет! — заверила она. — Теперь все — лицом к лицу, глаза в глаза.

— Обещаю!

На этой ноте и расстались.

Но идя домой, я романтику отбросил. Или нет. Не то слово. Бережно убрал в дальний отсек души. Как драгоценный камень в муаровую оболочку. Пусть там побудет.

А сам я думал, думал и думал.

И прежде всего я мысленно пожал руку Ирке. Черт возьми! — вот тебе и Ирка. Если бы не ее наблюдательность! Она так четко просекла, что с Кленовым что-то не так. И мы теперь видим, что с ним все не так. Что-то такое творилось с ним, что смерть оказалась сильнее жизни.

Я сказал это про себя — и пробрало до глубин души.

В самом деле, игра-то зашла туда, где ставки взлетели выше некуда. Жизнь-смерть — так и уже никак иначе. Назад пути нет.

И вот теперь я начал различать узор своей судьбы. Почему со мной случилось столь невероятное? Зачем меня забросило сюда⁈ А вот за тем за самым. Чтобы я разобрался в происходящем и закрыл горящую проблему. А она уже горит, мне это ясно. Незримо и зловеще тлеет, и если не пресечь ее сейчас, в течение ближайших дней, то…

То нашей науке и стране в целом может быть нанесен страшнейший, может быть, непоправимый ущерб.

И по пути домой я тщательно продумал ближайшие действия.

Дома все было тихо-мирно, даже уютно. Из комнаты тети Зины неразборчиво, убаюкивающе бормотал телевизор. А Вовка лежал на кровати, листал журнал «Юность».

— Как рандеву? — спросил он не без любопытства.

— Пока рано говорить, — ловко отпетлял я. — Воздержусь от комментариев.

— Боишься сглазить? — Вован улыбнулся.

— Ну и это тоже, — улыбнулся я в ответ.

Тем разговор и кончился. А вскоре кончился и вечер. Уже лежа, в темноте, закрыв глаза, я еще раз прогнал схему действий. Вроде бы все выходило разумно. А завтра и покажет.

Назавтра рабочий день начался с того, что Мартынюк оставил нас с Володькой в лаборатории — нужно было домонтировать кое-какое оборудование. Сам же отправился в метро. И едва мы приступили к работе, как раздался телефонный звонок.

Трубку снял Капустин.

— Да, — сказал он. — Да. Хорошо. Сейчас.

Положил трубку и крикнул:

— Скворцов! Котельников тебя вызывает. Срочно. В чем дело?

— Понятия не имею, — соврал я.

Конечно, я понятие имел. Машина розыска закрутилась.

В кабинете Котельникова, разумеется, находился Пашутин. Я того и ожидал.

Оба зама были сумрачны, и время на пустопорожние разговоры не стали тратить.

— Ага, Скворцов, — сказал Пашутин. — Проходи, садись.

И сам сел рядом. И Котельников из-за служебного стола пересел за совещательный.

— Беседа без протокола. Пока, — многозначительно предупредил Борис Борисович.

Я кивнул.

— Расскажи, как вы обнаружили труп Кленова. Понимаю, — предупредительно приподнял он руку, — уже рассказывал. Ничего, повтори.

— А что, установлено, что это Кленов?

— Установлено. Знакомый?

— Поверхностно. Один раз вместе были на вечеринке у соседки по подъезду. Но не общались. Народу там много было.

— Кто эта соседка? — насторожился Пашутин.

— Ромашкина Ирина Анатольевна.

Замы переглянулись.

— Это дочь покойного Ромашкина, — хмуро сообщил Котельников. — Слесарь-виртуоз у нас такой был. Золотые руки.

Зам по режиму кивнул:

— Понял. Скворцов, слушаем дальше. Во всех подробностях.

Я повторил. В подробностях. Оба слушали внимательно, не перебивали. Когда закончил, Котельников спросил:

— Значит, вы с дочкой Кондратьева решили встретиться в безлюдном месте?

— Да. Из романтических побуждений.

— И вы еще не успели встретиться, когда она обнаружила тело?

— Так и есть.

Заместители вновь переглянулись. Что-то эти их взгляды сказали друг другу. После короткой паузы Пашутин произнес:

— Значит так, Максим Андреевич. О нашем разговоре никому ни слова.

— Это понятно. Но как минимум Капустин знает, что меня вызвали к заму по науке. А теперь уж, наверное, вся лаборатория знает.

— Если возникнут расспросы, скажешь, что я хотел уточнить кое-какие данные по твоей прежней работе, — сказал Котельников. — Впрочем, я думаю, что не возникнут.

Я кивнул. Пашутин продолжил:

— Возможно, мы еще поговорим на эту тему. Сугубо неофициально. Это ясно?

— Естественно.

— А официальная версия: несчастный случай, — произнес наш главный чекист с нажимом, отсекающим любые колебания. — Необходимые следственные действия проведены, запротоколированы.

Заметно было, что Пашутин утомлен, лицо осунувшееся, под глазами темные круги. Спал, очевидно, очень мало в минувшую ночь.