— Завтра мы уходим в Иберию, — повернулся я к Хрисагону. — Отбей сообщение в столицу, чтобы не ждали.

В то же самое время. Энгоми.

В покоях, где ткут царица и ее дочери, непривычно светло. Здесь сделаны огромные окна, едва ли не три локтя высотой, а все для того, чтобы великая госпожа не слепла, пытаясь собрать неимоверно тонкий узор в свете масляных ламп. Когда холодает, окна закрывают свинцовыми переплетами, куда вставлены небольшие кусочки стекла. Оно пока мутновато, но это все равно лучше, чем привычный тусклый свет. Царь Эней лично приказал прорубить здесь окна, когда увидел, как его жена пытается разглядеть вытканный ей самой рисунок.

Креуса, Кассандра, Клеопатра и Береника заняты благородным трудом, как и пристало царственным особам. Пустая болтовня не мешает тонким пальчикам бойко бегать по станку, рождая истинную красоту. Ведь эти женщины не какие-то там служанки. Кто даст рабыне пурпурную и золотую нить, жемчуг и бирюзу? Лучшие ткани, расшитые камнями, создаются именно в таких домах, женщинами, рожденными в знатнейших семьях. Их мастерство — повод для законной гордости матерей. Они хвастаются этой работой друг перед другом, повышая котировки дочерей на рынке невест. Царевна, не умеющая соткать одежду своему мужу, — такая же невозможная вещь, как и рыбак, не умеющий ловить рыбу.

— Дочери мои, достаточно на сегодня, — сказала вдруг Креуса, и Клеопатра огласила комнату довольным воплем. Береника, напротив, подняла на мать непонимающий взгляд. Солнце было еще высоко.

— Но почему, матушка? — просила она. — Я еще цветок не закончила. Мне четыре ряда пройти осталось.

— Пойдем играть! — Клеопатра нетерпеливо потянула сестру за руку. — Ну, пойдем же! Маме с теткой посекретничать надо. Что ж ты непонятливая такая!

Девочки вышли, а сестры погрузились в неловкое молчание, прерываемое лишь шелестом нитей, прибиваемых гребнем к краю готового полотна. Кассандра сидела совершенно спокойная, а вот Креуса, напротив, кусала губы, не зная, как начать разговор.

— Скажи, сестрица, — произнесла она, собравшись, наконец, с духом. — Жизнь у моего господина опасная. Он великий воин, но мало ли чего… Скажи, если я останусь вдовой, ты поможешь мне?

— Кому??? — вскинула бровь Кассандра. — Тебе? Нет, не помогу.

— Но почему? — Креуса так растерялась, что у нее челнок выпал из рук. — Я ведь сестра тебе? Почему не поможешь?

— Потому что ты дура, — скучным голосом пояснила Кассандра. — Хитрая, продуманная и хорошо выученная нашей матерью дура.

— Да как ты смеешь? — лицо Креусы покрылось багровыми пятнами. Тем не менее она быстро взяла себя в руки и спросила. — За что ты меня так, сестра?

— А как еще можно назвать бабу, которая идет в спальню к мужу, а сама промеж ног пасту из толченых фиников и листьев акации засовывает?

— С чего ты это взяла? — побледнела Креуса.

— Птичка на хвосте принесла, — бросила Кассандра. — Не хочешь больше детей? Боишься, что Ила даже новорожденный брат обойдет? Или собственные сестры? Или того хуже, что кто-то из зятьев царем станет?

— Ты что-то знаешь? — едва сдерживаясь, спросила Креуса.

— Я знаю, и ты знаешь, — ответила ей сестра, снова прибивая гребнем пройденный ряд нитей. — Только ты думать совсем не хочешь. Или ты не слышала, что наш государь напропалую молодым трибунам и вельможам отказывает, когда они прошение о женитьбе подают?

— Слышала, — бледными губами прошептала царица. — Да кто же из них? Тот, кто ближе всех к нему? Тарис?

— Может, и Тарис, — пожала пухлыми плечами Кассандра. — А, может, вовсе и не Тарис. Его тебе могут показать, как приманку. Как тех детей от рабынь, которых теперь жрецы бога Диво растить будут. Он тебе, сестрица, ложный след бросил, чтобы ты ноги до задницы стерла, за каждой прачкой приглядывая.

— Уверена? — задумалась Креуса, в голове которой промелькнул целый калейдоскоп из фактов и случайных слов.

— Уверена, — ответила Кассандра. — Ванаксом будет Ил. Тебе муж в этом поклялся. Ты забыла?

— Я всегда чую, когда меня обманывают, — нахмурилась Креуса. — Тут что-то не так. Подвох какой-то.

— Был бы подвох, — лениво ответила Кассандра, перекусывая нить, — твой муж Ила не таскал бы за собой. Посадил бы его в своей комнате и дал волю делать что хочет. А он даже в университет его с собой берет. Он воина из него настоящего делает. Твои ошибки исправляет. Твои, сестрица!

— Мои? — вскинулась Креуса. — Ты еще скажи, я виновата в том, что моего сына в захолустье сослали.

— Ты, конечно, — изумленно посмотрела на нее сестра. — А кто же еще? Кто подучил слуг перед ним стелиться? Кто мальчишку в каменную статую превратил? Не ты ли? Государь по полгода дома не бывает. То воюет, то с другими царями договаривается. Он тебе наследника доверил, а ты что из него сотворила? Да он без отца и года не проправит. Или враги убьют, или воины на копья поднимут, или богатые семьи из него своего слугу сделают. Вот супруг твой и отправил его к деду, чтобы он хоть там мужской жизни хлебнул. Не тащить же ребенка на войну.

— Я настоящего владыку делала из сына, — всхлипнула вдруг Креуса. — А он отослал его… У него словно камень в груди вместо сердца.

— Тебя сама Великая Мать благословила, — укоризненно покачала головой Кассандра. — У тебя любовь в семье была, а ты растоптала ее. Не хочешь даже своему мужу дитя родить. Грех это великий перед лицом богини.

— А если опять дочь будет? — с тоской посмотрела на нее Креуса. — Тогда что?

— Да ничего! — заорала вдруг Кассандра, едва не запустив в сестру челноком. — У меня вот и того нет! Не дала богиня женского счастья! А он и эту дочь любить будет! Так, как Клеопатру любит с Береникой! Слепая ты гусыня! Да я правую руку отдала бы, чтобы меня так в детстве любили! Отец меня по голове за все время два раза погладил, а на руках и вовсе не держал ни разу. Да если бы царь Эней захотел твоего сына подвинуть, он бы десяток жен себе взял! А он не взял! Потому что тебя любил, дура! А теперь не любит! Боится он тебя! Боится, понимаешь!

Креуса всхлипнула, положив челнок на колени, и застыла, обдумывая сказанное сестрой. Осознание придавило ее словно каменной плитой, так, что по щекам царицы ручьем потекли слезы. А она… а она не имела сил даже для того, чтобы утереть их. Ей в этот момент просто жить расхотелось.

— Ты спросила, помогу ли я тебе, — продолжила Кассандра. — Помогу, если поможешь себе сама. Ты служишь своему сыну, а должна служить мужу. В этом и есть твоя ошибка. Взгляни на себя его глазами и верни все назад, как было. То, что вы начали спать вместе, пока что значит немногое, поверь. Ты не наложница, чтобы ему с тобой хорошо в постели было. Ты царица. Ты такая же власть, как диойкет, легат или глава любой из гильдий. Исполни свой долг, сестра. Ты ведь когда-то понимала, что это такое, а потом словно прокляли тебя.

— Почему раньше не сказала? — тихим, бесцветным голосом произнесла Креуса, слабость которой уже прошла. — Почему все видишь и молчишь?

— А ты спрашивала? — зло, почти не глядя на сестру, ответила Кассандра, работая челноком с каким-то остервенением. — Ты вообще, готова слушать была? Ты же ослепла от любви к сыночку своему. Вспомни, с чего этот разговор начался. Благодари богов, сестрица, что я не спросила, какая именно помощь тебе от меня понадобилась. Потому что, боюсь, после этого ты на Милос поехала бы, на вечное поселение. Я на измену не пойду, так и знай. А помощь… Я тебе сегодня и так помогла. Если сделаешь так, как я сказала, все само собой наладится.

— Я часто Дардан вспоминаю, — Креуса улыбнулась вдруг бледными губами. — Мне там так хорошо было, как никогда больше. Все мечтаю вернуть то время.

— Нельзя его вернуть, — жестко ответила Кассандра. — И не было бы никакого Дардана. И Троя бы тоже не уцелела, кабы не Эней. Пепелищем суждено было стать стране Вилуса. Весь западный берег Арцавы, где наш народ живет, оказался бы под данайцами. Наша участь в лучшем случае — в бесплодных пустошах жить и медленно от голода умирать. А в худшем наши мужи погибли бы, а мы рожали бы детей тем, кого ненавидим. Я двоих женихов потеряла в той войне. Забыла? Твой муж — бог, я в это всем сердцем верю. Он и есть Серапис, сын Посейдона и Нейт, только человеком притворятся. Он послан в этот мир, чтобы от Хаоса его спасти, а ты вон чего затеяла…