Нечистая сила в виде вихрей (тöвныр, сивныр, шувгей) могла унести человека по воздуху, иногда при этом люди терялись навсегда. Вихревые перемещения невидимых демонических существ или колдунов подчеркивали нечеловеческую быстроту их передвижения, акцентировали связь колдунов с потусторонними силами. Наиболее ярко выражен образ демонического вихря в представлениях удорских коми-зырян о шувгее (от шувгыны – «шуметь», «бушевать», «свистеть», «нестись с шумом»), которому были присущи многие функции нечистой силы как таковой. По своим свойствам шувгей ничем не отличался от ветра как природного явления, однако воспринимался как враждебное человеку начало, исходящее из загробного мира. Когда шувгей в виде вихря или смерча разбрасывал сено, скошенное в праздничный день, это считали реакцией дьявола (чукля) на нарушение запрета, потому что Бог наказывает нарушителя громом и молнией. Особенно был опасен шувгей тем, что он уносил людей. Похищенный демоническим ветром человек становился невидимым и уносился в вихре на большие расстояния – он мог оказаться в лесу, в болоте или в реке.
Шувгей мог принимать облик умерших родственников, в виде покойного мужа он приходил к вдовам. Мужчинам-охотникам на лесном угодье он являлся в облике завлекающих девушек. Ребенок мог видеть его как хоровод веселящихся и зовущих к себе детей, но стоило хотя бы протянуть к нему руку, и он навсегда исчезал из этого мира. Люди могли слышать зовущие их голоса, стук в окно или в дверь – так их манил шувгей, оставаясь невидимым. Считалось, что похищенный вихрем может спастись, если не потеряет разума и будет читать молитвы. Оберегами от шувгея были повязанная вокруг талии шелковая нить, топор и кристаллики сулемы, которые на Удоре называли «белый камень» (еджыд из), их носили в специальном мешочке на груди, рядом с нательным крестиком. Топором крест-накрест перерубали след унесенного шувгеем человека. На Удоре считалось, что любой пропавший в лесу человек похищен шувгеем. Чтобы его вернуть, в доме похищенного собирались женщины во главе со старообрядческой (мирской) наставницей и отмаливали его все время, пока продолжались поиски.
Человек, бывший некоторое время под воздействием шувгея, заболевал эпилепсией, терял разум или начинал заикаться, а такие болезни, как появление судорог, паралич, болезнь поясницы, связывали с любым ветром. Ветер мог «надуть» болезнь на нарушителя ритуальных табу: «Сколько в праздник наработаешь, столько и будешь болеть».
Лесные демоны
Промысловая жизнь охотника достаточно часто проходила на пределе возможностей человека, поскольку была связана с большими физическими и психологическими нагрузками: напряженное ожидание, частое одиночество или необходимость жить в замкнутом мужском коллективе, отсутствие домашнего комфорта, постоянный контроль эмоционального состояния. При наличии сильной мистической традиции в культуре коми все это вместе нередко вызывало у охотника депрессию, страхи или галлюцинации. Даже в современных охотничьих рассказах сюжеты о столкновении с необъяснимыми явлениями обозначались как «мерещится, чудится». В контексте традиционных знаний появление видений, слуховых или визуальных фантомов могло объясняться психофизиологическими представлениями об «игре крови» (вир ворсöм). Коми-зыряне считали, что каждый человек имеет хорошую, светлую кровь (бур вир) и плохую, черную, дурную кровь (лёк вир). С дурной кровью связывали негативные чувства: злость, страх, недоброжелательность. Также считалось, что чудится часто оттого, что «кровь пугает». Чтобы этого не происходило, охотникам рекомендовалось вообще не вспоминать на промысле своих домашних, а особенно жену или невесту. В охотничьих артелях воспрещалось произносить в разговоре слово «женщина», при необходимости его заменяли эвфемизмом, например: «ровная, подрезанная» (тшöтшыд), «в платке» (чышъяна). Кошку – символ домашнего уюта – называли «сидящая у столба» (сюрья дорын пукалысь), «сметану крадущая» (нöк гусялысь). Поскольку официальная религия и вера в лесных духов-хозяев были мало совместимы, так же иносказательно говорили о священниках: «длинноволосый» (кузь юрси), «в черной одежде» (сьöд паськöма). Считалось, что эти слова крайне неприятны для лесной нежити, которую старались не гневить, не дразнить. Трудно определить, насколько была высока вера в достоверность мифологических персонажей. Возможно, рассказы о происках лесной нечисти были развлечением, как страшные истории или сказки, однако они имели несомненную нравственно-воспитательную подоплеку и оказывали влияние на формирование традиционного мировоззрения.
Рассказы о встречах в лесу с нечистой силой, окончившиеся благополучно благодаря хитрости или находчивости охотника, закрепляли уверенность в своих силах. Страшные истории о неадекватно суровом наказании (или его неудавшейся попытке) за допущенное нарушение норм промысловой морали поддерживали убежденность в обязательности их соблюдения. Следование общепринятым установкам по отношению к потустороннему миру создавало непроницаемую границу между мирами, благодаря которой человек становился защищен, недоступен демонам. Множество охотничьих историй было связано как с проявлением «правильного» поведения человека, так и с нарушениями правил (не попросился в лесную избушку, шумно повел себя, матерился), которые у коми определялись понятием «сибöдны» («дать пристать», «подпустить к себе»), соотносимым с позволением проникнуть сквозь мифологическую границу. Для ситуаций, когда надо избавиться от нашествия лесных духов, были выработаны особые магические приемы. Например, каждое утро выстреливать в избушке в северо-западный угол ольховой пулей (сöс пу пуляöн).
Лесные женщины. Значительное место в охотничьем фольклоре занимала тема столкновения с лесными женщинами, затрагивающая самую эмоциональную сферу воспоминаний промысловиков, на долгие месяцы оторванных от дома. Распространенность подобных сказочно-фантастических рассказов отмечал известный этнограф В. П. Налимов в начале прошлого века: «Лесные женщины, как и мужчины, легки; кости их прозрачны; ходят они по воде, носят распущенные волосы. Вот как описывают их охотники: она является просвечивающейся (видны кости), с матовой бледностью на лице и слабо окрашенными губами. Голос у нее нежный и приятный и исполнен грусти. Поет то тихо, то возвышая голос, то вновь опуская, и от ее пения захватывает какая-то нега, и так приятно и грустно почему-то. Не все зыряне, однако, имеют одинаковое представление о лесных женщинах. Некоторые охотники рассказывают, что видели лесную женщину, прыгающую с дерева на дерево. Она с длинными волосами; цвет лица темно-бронзовый, и облик лица некрасив. Все лесные женщины сладострастны и любят сожительство с мужчинами». Особое место в рассказах о встречах с лесными женщинами занимали истории молодых охотников, которым труднее сдерживать эмоциональные привязанности к любимой девушке, женщине и фантастические видения которых воплощали первый мистический опыт леса.
Страшные мистические истории также были призваны поддерживать колдовской статус самих «знающих» промысловиков, способных справиться с любой ситуацией. Так, известную на Русском Севере бывальщину о мнимой жене, разорвавшей рожденного от охотника ребенка, обычно рассказывали как историю о местном охотнике-знахаре с привязкой к местным реалиям.
Рассказ о мнимой жене
Охотник на промысле ждал жену, которая должна была прибыть за добычей. Когда пришла «жена», они стали вместе промышлять и прожили так всю зиму. Охотник видел, что «жена» шестипалая, но не придавал этому особого значения, поскольку «жена» вела себя как настоящая супруга и хозяйка. Когда они возвращались в поселок, «жена» осталась на берегу, а охотник пошел домой. Войдя в избу, он увидел там настоящую жену и узнал, что всю зиму она была дома. Через год жена-оборотень встретила его с ребенком на руках на том же месте, у реки, но охотник отказался брать ее с собой. Тогда лешачиха разорвала ребенка и бросила одну половину ему в лодку.
