Признание приходило упакованное в тонкие, почти невесомые удовольствия: репутация, влияние, положение. Деньги, конечно, тоже — огромные, но в этот момент нематериальные дивиденды мерцали ярче. Двенадцать миллиардов прибыли звучали как гром, но теперь важнее стали возможности, которые открывались вместе с этим.

Сверху скорлупа победы треснула и показала ещё большие горизонты. Соглашение последовало без колебаний — вход в новый круг был принят, словно сделка, заключённая рукопожатием и взглядом.

В груди вырвался тихий звук, почти неуловимый — смесь облегчения и предвкушения. Список приобретённых благ при падении Акмана рос, как башня шампанских бокалов: звон монет, шорох банкнот, шепоты в коридорах власти. Но это было только начало. Настоящий урожай, та, что изменит судьбу, ещё впереди.

Стоило только вернуться в зал, как воздух передёрнулся от громкого, почти радостного оклика:

— Ну наконец-то! Где же ты пропадал?

Среди мельтешащих лиц и блеска бокалов показался Киссинджер — бодрый, сияющий, будто возраст давно перестал к нему иметь отношение. Ладонь его тяжело и по-дружески опустилась на плечо, пахнущая сигарами и древесным лосьоном. От прикосновения по коже пробежал еле ощутимый жар.

Рядом с ним стоял другой пожилой господин — аккуратный, седой, с вкрадчиво-осторожным выражением лица.

— Позволь представить! Это Грант, президент Метрополитен-клуба! — с гордостью заявил Киссинджер и улыбнулся так, будто вручал орден.

Имя прозвучало громко, с оттенком той значимости, которая сопровождает старые деньги и старые традиции. Метрополитен-клуб — место, где воздух густ от табачного дыма и столетних историй, где стул стоит только для тех, кто может пожать руку президенту, не глядя вверх. Туда входили люди уровня отца Рейчел — Реймонда. И теперь процесс вступления в этот круг уже шёл полным ходом.

Конечно, не без усердия старого Киссинджера. Сам он бегал, хлопотал, уговаривал, как человек, видящий в своём подопечном отражение давней надежды.

— Метрополитен-клуб был создан, чтобы объединять сильнейших умов мира! — говорил он теперь, размахивая бокалом. — И впервые за всё время туда может попасть такой молодой член! Верно ведь, Грант?

Под этим взглядом, колким и требовательным, президент клуба выдавил натянутую улыбку.

— Безусловно. Пора открыться новому поколению.

В его голосе чувствовалось лёгкое напряжение, будто он произносил эти слова, не веря им.

Метрополитен-клуб, принимающий юнца из бывшего СССР, да ещё и русского, такого, пожалуй, не видела ни одна из старинных картин, висящих на его стенах. Ещё недавно, во время первого визита, взгляды седовласых завсегдатаев прожигали насквозь — в них было недоумение, смешанное с чем-то вроде презрения.

Теперь же президент вынужден был улыбаться. Поддержка Киссинджера и свежая слава Платонова не оставляли пространства для отказа.

По залу текли разговоры, звенели бокалы, в воздухе стоял запах шампанского и пряных духов. Среди всех этих голосов мелькнула мысль — где же Реймонд? Интересно, как бы он посмотрел на эту сцену: старик Киссинджер, обнимающий Платонова за плечо, и президент клуба, вежливо склоняющий голову перед новичком.

Пока взгляд скользил по залу, старик вдруг схватил Платонова за локоть и с живостью зазывалы повлёк дальше:

— Идём! Идём скорее! Столько людей хотят познакомиться — замучили вопросами о тебе!

Он шёл, как ураган, размахивая руками, рассыпая в воздухе восторженные эпитеты:

— Таких молодых людей сейчас не сыщешь! Гений, ум, честь и совесть нового поколения!

И кто бы стал его останавливать? Пусть говорит — в конце концов, в мире денег слова старого Киссинджера значили больше, чем реклама на Таймс-Сквере.

— Гений с умом, стратегией и прозорливостью, что потрясли весь мир! И при этом — бескорыстный и справедливый! Где ещё найдёшь такого? — гремел старик, и вокруг собрался небольшой кружок любопытных.

Впрочем, один из слушателей — сереброволосый, с тяжёлым, насмешливым взглядом — скривился. Это был Айкан. Тот самый, кто встал на одну сторону с Платоновым в борьбе против Акмана.

Он усмехнулся сухо, коротко, будто режа воздух:

— Справедливый юноша, говоришь?

Пауза повисла, и Айкан продолжил, перекатывая слова с ленцой:

— Гений — пожалуй. Тут спорить не стану.

Всё остальное, кажется, он выкинул из фразы, как шелуху. Но за грубоватостью слышалось не презрение, а скорее… узнавание. Между деловыми хищниками так и бывает: уважение выражается сквозь язвительность.

— На самом деле, — добавил Айкан, медленно, будто не для всех, — чувство справедливости в нём впечатляет. И точность в расчётах… редкое сочетание.

Что уж говорить — ведь именно благодаря Платонову он свёл старые счёты с Акманом, добившись того, чего годами не мог.

Киссинджер на мгновение отвлёкся, отворачиваясь к другому гостю, и тогда Айкан, не теряя ни секунды, шагнул ближе. Его рука легла на плечо, тяжёлая, почти братская.

Сигарный дым потянулся в сторону, и он тихо произнёс, едва слышно:

— Послушай…

И в этом коротком слове сквозил не приказ и не угроза — скорее приглашение в иной, закрытый разговор, где решаются судьбы не людей, а империй.

В зале стоял звон бокалов, лёгкий запах дорогого вина смешивался с ароматом свежего лака и пряностей из кухни. Под потолком дрожали люстры, отражая сотни бликов от смокингов и бриллиантов. Старик Айкан, с прищуром хищника, глядел прямо, не мигая. В его взгляде играла насмешка, чуть приправленная испытанием.

— Какую бомбу собираешься взорвать сегодня? — произнёс он вполголоса, словно между делом, но в тоне звенела сталь.

Собеседник ответил с лёгкой усмешкой, спокойно, будто разговор касался погоды:

— Бомбу, сэр?

— Да не похож ты на человека, который просто сидит и молчит, когда вокруг столько народа, — проворчал Айкан и, чуть склонив голову, усмехнулся уголком губ.

Воздух вокруг будто сгустился, а где-то вдалеке зазвенели ложечки о фарфор.

— Звучит так, будто беды за мной ходят по пятам, — прозвучало в ответ, но старик не дрогнул.

— Один раз ты уже провёл меня, — усмехнулся он, вспоминая. — Подал блюдо как главное, а оказалось — лёгкая закуска перед бурей.

Он говорил о той самой первой встрече, когда Сергей Платонов убедил Айкана объединить силы ради громкого разоблачения компании «Вэлиант». Тогда всё выглядело как простая охота за коррупцией, но вместо этого Америка всколыхнулась: бойкоты, акции протеста, студенческие кампусы, продающие доли, журналисты, задыхавшиеся от новостей. Само разоблачение оказалось лишь искрой, из которой вырос пожар.

— Не думаю, что этот вечер закончится на «открытии фонда», — произнёс Айкан, словно пробуя слова на вкус. — Так ведь, Сергей?

Он смотрел прямо, глаза сверкали от лукавой догадки.

— И что же на этот раз прячется под красивыми фразами?

Ответа не последовало — только лёгкий поворот головы в сторону сцены, где звучал голос ведущего:

— Прошу внимания! Сейчас к микрофону приглашается господин Сергей Платонов, представитель Pareto Innovation.

Айкан приподнял бровь, но Платонов уже улыбнулся коротко, почти незаметно:

— После речи поговорим, — бросил он, и мягкий шелест дорогой ткани отозвался в тишине, когда шаги направились к подиуму.

Зал стих, будто кто-то выключил звук. Только лёгкий гул кондиционеров и щёлканье фотокамер нарушали безмолвие.

Толпа следила за каждым его движением. Кто-то с нетерпением, кто-то — с опасением.

«Началось,» — пронеслось в воздухе.

Сергей обвёл взглядом зал, и свет прожекторов заскользил по его лицу.

— Pareto Innovation открывает сбор капитала сроком на две недели, — произнёс он спокойно, отчётливо.

Пауза. Как удар метронома.

Десятки пар глаз округлились.

Две недели. Ничтожно малый срок, почти вызов. В воздухе запахло азартом — словно перед стартом скачек.