— Дом купил на десять лет раньше, чем планировал. Теперь жить неинтересно — что дальше?

— Текилы всем по пять шотов!

Бары Уолл-стрит гудели от вечеринок, будто там праздновали не успех, а конец света. Смех, тосты, пьяные песни, звон монет, летящие в воздух — всё это делало слухи слишком убедительными, чтобы не поверить.

Весть о баснословных прибылях разлетелась по всему финансовому району со скоростью вспышки. Реакции были разные.

— Не может быть! — твердили те, кто всё ещё не верил.

— Эх, вложился бы тогда… — сокрушались опоздавшие.

— Когда следующая подписка? — спрашивали самые нетерпеливые.

Фонд Сергея Платонова мгновенно стал самым желанным местом для инвестиций на Уолл-стрит. Но попасть туда теперь было почти невозможно. Популярные фонды не пускают всех подряд — даже если перед ними машут пачками денег.

«Парето Инновейшн» уже управлял одиннадцатью целыми и тремя десятыми миллиарда долларов. Платонов закрыл приём средств, как только достиг этого предела. Теперь все гадали: расширит ли он фонд? Если да, то насколько? И по каким критериям будет отбирать новых инвесторов?

— Он что-нибудь объявлял о новом раунде?

— Нет. Даже с институциональными инвесторами не контактирует.

— И на февральском саммите не появится, говорят…

Пока рынок затаил дыхание, вышла короткая новость:

«Pareto Innovation приглашает на новогодний вечер 2015 года».

Официально — чтобы восполнить упущенное: без Рождества, без праздников, без фейерверков. Но опытные игроки сразу поняли подтекст.

— Почему именно сейчас? — задавались вопросом в кулуарах.

И стало ясно: среди приглашённых были не только старые партнёры, но и те, кто ещё не вложил ни цента, — представители крупных институтов, состоятельные клиенты, охотники за удачей.

Это был сигнал. Платонов снова собирался открыть двери для новых денег. Только не для всех — лишь для тех, кому позволят войти.

Что же там происходило на самом деле — знали только те, кто оказался среди гостей. И вот, когда напряжённое ожидание достигло пика, настал день вечеринки.

Празднование Нового года фонд «Парето» решил устроить в отеле «Сент-Риджис» — месте, где воздух сам пахнет богатством и старинной роскошью. Лакированные двери, словно отполированные до зеркального блеска, отражали мягкий свет люстр, а в мраморном холле разливался аромат свежих цветов и тонких духов.

Сергей Платонов прибыл, когда вечер уже набрал обороты. У входа его окутала волна звуков — звенели бокалы, играли скрипки, слышался густой гул разговоров, в котором пробивался звонкий смех. Сердце, казалось, на мгновение сжалось от нахлынувшего чувства: всё это когда-то было мечтой, давней, почти забытой.

Когда-то он мечтал провести приём именно здесь, в главном зале «Сент-Риджиса» — того самого, куда обычных людей не пускали даже взглянуть лишний раз. Для этой гостиницы важно было не просто богатство — статус, история, репутация. И то, что двери зала теперь открылись ради «Парето», значило одно: победа достигнута.

У входа в банкетный зал гостей встречала ледяная скульптура — творение, заказанное по личному распоряжению Платонова. На прозрачных, искрящихся под прожекторами глыбах застыла сцена: Давид занёс пращу над поверженным Голиафом. Аллегория была прозрачной — слишком даже. Победа над «Голиафом» Уолл-стрит, Биллом Акманом, стала символом всего этого торжества.

В центре зала переливалась башня из бокалов Baccarat. Тонкие, как дыхание, стены хрусталя улавливали каждую искру света. Внутри струился Dom Pérignon, в котором на поверхности играли золотые хлопья — настоящие, двадцатичетырёхкаратные. Говорили, что персонал отеля, привыкший к сдержанной роскоши, морщился, расставляя бокалы под такую мишурную затею, но роскошь была не случайна. Каждый блеск, каждый пузырёк шампанского, каждый кусочек золота — символ добычи, завоёванной ценой рискованных решений и безупречного расчёта.

«Тратить — так тратить с размахом», — словно бы шептали стены, глядя на золотистый каскад. Ведь в этом блеске отражалась суть победы, её цена и её вкус — терпкий, обжигающий, но пьянящий.

Зал был переполнен. Воздух стоял плотный, тёплый, пах духами, шампанским, лёгким потом и дорогими сигарами. Люди теснились плечом к плечу, и даже мраморные колонны казались живыми — будто впитывали шум голосов. Список подтверждений участия превысил девяносто пять процентов — фантастический результат даже для самых элитных мероприятий.

Стоило Платонову показаться, как людская волна рванулась к нему.

— Сергей! Наконец-то удалось встретиться!

— Читал статью в Forbes! Поздравляю — звезда 2015 года! Никто не заслужил этого больше, чем ты!

— Мы ведь пересекались на саммите, помнишь?

Институциональные инвесторы, обычно надменные и холодные, теперь буквально тянулись к нему — кто-то хотел пожать руку, кто-то просто произнести хоть слово.

Всего полгода назад эти же люди отворачивались на встречах, словно он был пустым местом. Теперь же теснились, стараясь попасть в его поле зрения, в его мир.

И вдруг, среди блеска улыбок и шороха шелка, толпа стала расступаться. Наступила короткая, настороженная пауза. В глазах гостей мелькнуло любопытство.

Через образовавшийся коридор шёл высокий мужчина с уверенной походкой. Суровое лицо, холодная улыбка, и в его присутствии чувствовалось что-то хищное, ледяное.

Декс Слейтер из «Шарк Кэпитал». Тот самый, кто некогда сражался против Платонова в истории с «Эпикурой» и потерпел сокрушительное поражение.

Он остановился прямо напротив, чуть склонив голову.

— Давненько не виделись, — произнёс Слейтер, и в его голосе звенел металл, тонкий, как лезвие ножа.

Вокруг запахло грозой.

Великий белый кивнул коротко и отвернулся, но оказался не одинок.

— Позвольте представить. Это Дан Лоеб, а это Саул Спрингер, — произнес кто-то рядом, и имена отозвались в ушах, как шорох дорогих костюмов.

Сразу же бросились в глаза двое, стоявшие по обе стороны — фигуры узнаваемые, тяжеловесы в игре активистских инвестиций, те, кого на Уолл-стрит причисляли к топ-десятке. Их приветственные улыбки были тонкими, почти театральными; под ними скрывались расчётливые взгляды, холодные и внимательные, как лезвие, изучающее добычу.

— Следили за последними событиями, — прозвучало ровно.

— Очень нестандартный ход. Смело и креативно, — добавили с лёгким торжеством в голосе.

Сквозь вежливость слышалась аналитика: причина интереса понятна — поверженный был Акман, игрок того же высшего эшелона. Разрушение устоявшегося порядка всегда вызывает тревогу у тех, кто держит власть железной хваткой с момента финансового кризиса. А теперь появилась трещина в их крепости.

— Как тут душно — не выйти ли на свежий воздух? — предложили с почти ненавязчивой вежливостью, ведущей к укромному месту у колонны, подальше от ушей и глаз.

В укромной тени последовало предложение, от которого кровь в жилах замерла от предчувствия:

— У нас есть закрытое собрание, где каждые месяц–два обмениваются инвестиционными идеями. Говорили о приглашении тебя. Как насчёт участия?

Имя группы прозвучало тихо и величественно: «Треугольник».

Это имя — легенда. Даже в прежней жизни о нём шептались, словно о мифическом совете, где вершилась настоящая власть. Неформальное, но невероятно влиятельное объединение, куда собирались старшие пояса Уолл-стрит, чтобы перед крупными ходами протестировать воду и отладить стратегию. В современной экономике это было нечто вроде тайного саммита мировых лидеров.

— Пока это не полноценное членство. В группе ценится баланс, нужен консенсус. Но пригласить на встречу хотели бы, — пояснили сдержанно, будто вручая билет на полоса испытаний.

Официально — ещё не член. Но шанс присутствовать на первом заседании и показать уровень — звучало как прямой вызов. Отказываться? Ни малейшего смысла. Попасть в круг обсуждений высшей лиги — редкая привилегия; отказаться — равносильно отвергнуть ключ к дверям, которые прежде казались запертыми навсегда.