— Покупая их товары, вы становитесь соучастниками чужих страданий!

И всё это происходило в эпоху, когда само понятие «этичное потребление» становилось модой. Мир переходил на экологичные продукты, поддерживал честную торговлю, выбирал компании с совестью. А тех, кто строил бизнес на обмане и боли, бойкотировали без пощады.

Воздух общественного мнения дрожал, как перед грозой. И где-то глубоко под этим гулом рождалось новое — то, что могло смести даже такую махину, как «Валиант».

В тот день ленты соцсетей будто вспыхнули от одной искры — список продукции компании «Валиант» разошёлся по интернету с пугающей скоростью.

Гул недовольства нарастал, словно волна перед штормом.

— Больше ни копейки «Валианту»!

— Подождите… «Bausch + Lomb» тоже их марка?

— А «Juvederm» — тот самый филлер?

— Деньги, потраченные на глаза и кожу, — это, выходит, слёзы людей, болеющих редкими недугами?

Так, из слов и возмущений, стал вырастать бойкот. В воздухе уже чувствовалось напряжение — сухое, электрическое, как перед грозой.

Тем временем, в офисе Акмана, где царил выверенный порядок и запах свежесваренного кофе, собрались аналитики. На стене тихо щёлкали графики.

— Пока шумят лишь немногие, — сказал начальник портфеля, мерно постукивая ручкой по столу. — Но стоит этому выйти наружу — и начнётся пожар.

Голос его дрожал от скрытого беспокойства. Искра пока мала, но ветер сетевых эмоций умеет раздувать даже сплетню до уровня катастрофы.

Последние годы рынок уже видел, как под натиском общественного гнева рушились компании. После трагедии в Бангладеш против «быстрой моды» поднялась волна возмущения; бренды, донатившие анти-ЛГБТ организациям, бойкотировали по всему миру. Даже израильская продукция попадала под лозунги движения BDS — «Не покупай! Не поддерживай!»

Теперь «Валиант» стоял в том же ряду. Слово «этика» стало модным товаром, и каждая покупка обретала моральный вес.

— Если продолжим прежнюю стратегию, нас просто разорвут, — произнёс один из советников, глядя на Акмана поверх очков.

До этого компания гордилась своей прямолинейностью — «максимизация прибыли во имя акционеров». Сухой, безжалостный лозунг, не терпящий возражений. Но теперь, когда общество всё громче говорило о совести и справедливости, такой девиз звучал как признание в алчности.

— Нужно подготовить заявление, — коротко бросил помощник.

— Похоже, да, — ответил Акман, морщась.

В воздухе висел привкус железа — вкус тревоги, знакомый тем, кто чувствует, как земля уходит из-под ног. Он понимал: война мнений началась. Кто первый захватит право голоса, тот и победит.

А пока всё шло к тому, что моральный выпад Сергея Платонова сминал рассудочную риторику «акционерной выгоды», словно хрупкий лист бумаги. Опасность ещё не стала угрозой, но в груди у Акмана поднималось мерзкое ощущение — будто кто-то навязал ему чужую игру, чужие правила.

На следующем эфире Акман стоял перед камерой спокойно, без тени смущения. Свет софитов отливал на его лице мягким золотом, голос звучал уверенно, отточенно, как у преподавателя, читающего лекцию.

— Сергей Платонов утверждает, что компания «Валиант» наживается на больных редкими заболеваниями. Это неправда. За исключением лекарства от болезни Вильсона, у нас нет препаратов подобного типа. Основная часть продукции — офтальмология и дерматология.

На другом конце экрана ведущий не отступал:

— Но ведь Платонов говорил, что прибыль от потребительских товаров используется для покупки редких лекарств? Цена на препарат от болезни Вильсона уже была резко поднята. Вы сами тогда оправдывали это заботой о доходности, разве нет?

Акман выдержал паузу. Глаза блеснули ледяным светом.

— Максимизация прибыли не равна эксплуатации. Тогда речь шла о «устойчивости». Если цена слишком низка, производство становится нерентабельным. А значит — исчезают жизненно важные препараты. Это не нажива, это забота о стабильности.

Голос звучал мягче, чем прежде. Раньше он говорил о деньгах как о единственном смысле. Теперь произносил слова «социальная ценность», «ответственность», будто пробуя их вкус на языке.

— Препараты для редких заболеваний редко приносят прибыль. Повышение цены стимулирует новые исследования, привлекает компании, даёт шанс открыть новые лекарства. Это вклад в будущее, в здоровье общества.

— Но что насчёт тех, кто не может позволить себе лечение? — не отставал интервьюер.

— Для этого создана программа Patient Assistance. Часть прибыли идёт на помощь тем, кто не застрахован или не способен оплатить терапию. Кроме того, страховщики тоже участвуют в компенсациях.

Аргументы звучали стройно, логично, будто шестерёнки часов, крутящиеся в идеальном ритме. В финале Акман сделал мягкий вдох и произнёс:

— Если бы «Валиант» действительно наживался на больных, меня бы здесь не было. Всю жизнь помогал социально незащищённым через фонд «Акман Фондейшн», отдал половину состояния на благотворительность. Для меня это не цифры, это убеждение.

Он выстроил щит из благотворительности, будто сияющий панцирь.

А в тени, где-то в другой комнате, перед экраном сидел Сергей Платонов. На лице его играла едва заметная, холодная улыбка.

На секунду экран мигнул, свет от телевизора скользнул по его пальцам.

— Ну что ж, — прошептал он, едва слышно, — пора подлить масла во второй раз…

После выступления Акмана сеть взорвалась, как перегретый котёл. Со всех сторон посыпались комментарии, спор, похожий на гул летнего шторма, заполнил интернет. Кто-то горячо поддерживал Акмана, другие язвили: «Касатка перегнул палку. Если это эксплуатация, тогда виноваты все фармкомпании подряд».

— Чтобы создавать новые лекарства, нужны деньги, — писали одни.

— Акман владеет десятью процентами акций «Валианта». Неужели стал бы инвестировать в откровенное зло? — вторили другие.

Но рядом, почти с тем же жаром, звучали и голоса насмешников:

— Всё свелось к «нам просто нужно больше прибыли», ха-ха.

— Программа поддержки пациентов? То есть помогают только бедным, а средний класс душат в упор?

— Тот, кто хвалится благотворительностью, обычно первый, кого стоит обходить стороной.

Поддержка Акмана держалась на его репутации — годами созданный образ инвестора с принципами, щедрого, решительного, умного. Однако имя Сергея Платонова, за которым тянулась слава разоблачителя «Эпикуры» и «Тераноса», само по себе притягивало к полемике массу внимания.

Никто не выигрывал. Баланс шатался, словно маятник, застывший между двух магнитов.

Телевизионные студии тут же почуяли запах крови — острый, металлический, будоражащий. Камеры засверкали, телесуфлёры ожили.

— Битва за «Ботокс» набирает обороты, до завершения тендера осталось всего две недели. Кто выйдет победителем? — вещали ведущие.

— Исход зависит от акционеров. Если сравнивать стороны, Акман давит на разум и выгоду, а Сергей Платонов — на совесть и чувства. Но обычно акционеры голосуют кошельком, а не сердцем.

— То есть у Акмана преимущество?

— Не всё так просто. Есть фактор бойкота, который продвигает Платонов. Если тот вырастет, стоимость бренда «Валианта» рухнет, и акционеры не смогут этого игнорировать."

— Получается, и у Платонова есть шанс?

— Зависит от масштаба. Сейчас активны в основном пользователи «Ботокса» и узкий круг сторонников «этичного потребления». Они шумные, но не многочисленные — меньше десяти процентов населения. Этого мало, чтобы напугать инвесторов.

Если перевести всё на язык цифр, картина выходила проста: Расширится бойкот — победа за Платоновым. Останется всё как есть — триумф достанется Акману.

В кабинете совета директоров «Аллергана» воздух был густой, с привкусом кофе и усталости. Стеклянные стены отражали напряжённые лица, а за окном дымились вечерние улицы.