— Общий объём — пятнадцать миллиардов долларов, — прозвучало следом.

Зал ожил мгновенно: шорох шелка, глухие возгласы, перешёптывания. Цифра ударила, как гром. Даже ветераны Уолл-стрит подняли головы.

Но настоящий гром гремел впереди.

— Половина этой суммы, семь с половиной миллиардов, будет направлена на создание нового направления — частного инвестиционного фонда в структуре Pareto.

Кто-то тихо присвистнул.

— Частный капитал? — переспросил кто-то, не веря ушам.

— С чего вдруг… — донеслось с другого конца зала.

Словно камень брошен в гладь воды — волны удивления и расчёта разошлись по кругу. В воздухе витал запах перегретого любопытства и амбиций, смешанный с едва ощутимым ароматом шампанского.

А наверху, под светом прожекторов, стоял человек, в голосе которого звучала сталь и предчувствие новой бури.

Воздух в зале стоял плотный, насыщенный шёпотом, запахом дорогого парфюма и терпкого вина. Хрустальные люстры отражали холодный свет прожекторов, который оседал на лицах собравшихся — финансистов, инвесторов, людей, привыкших чувствовать движение денег по воздуху, словно ток. Внимание всех притянуло одно слово — «частные инвестиции».

Речь шла о двух разных мирах. Хедж-фонды жили скоростью — быстрой прибылью, мгновенными сделками, азартом ежедневных колебаний рынка. Их стихия — ликвидные активы: акции, облигации, деривативы, всё, что можно обернуть в наличность, пока не остыло. Деньги в них текли, как ртуть, не зная покоя.

А вот частный капитал — другое дело. Это долгий вдох перед прыжком. Там, где хедж-фонд играет секундами, private equity дышит десятилетиями. Не биржевые стартапы, закрытые компании, сделки за плотно закрытыми дверями. Инвестиции, словно дуб в земле, пускают корни глубоко и требуют терпения — семь, а то и десять лет, прежде чем ветви принесут плоды.

Потому когда стало известно, что фонд Сергея Платонова — символ скорости, резких манёвров и громких побед — открывает частное направление, зал ощутимо зашевелился.

— Не слишком ли поспешно? — пробормотал кто-то из седых аналитиков, задумчиво вращая бокал.

— Слишком рано… — вторил другой, едва слышно.

Обычно такие шаги делались спустя годы наблюдений, выверенных стратегий, осторожных проб. А Pareto Innovation существовал меньше полугода. Слишком быстро, слишком рискованно — будто шаг по тонкому льду при первом морозе.

На сцене снова зазвучал спокойный голос.

— Частное направление начнёт работу уже в этом году. Плановый горизонт — десять лет.

Десять лет. Для мира, где всё решают секунды, это звучало почти как вызов вечности.

Многие переглянулись. Сомнение блеснуло в взглядах.

«Сможет ли Платонов сохранить свою хватку через десять лет?»

«Он ведь не занимался управлением компаниями, только стратегией на бирже…»

Одни чувствовали тревогу, другие — запах большой охоты.

Платонов уже доказал свою силу в активистском инвестировании — редкой стратегии, стоящей на грани двух миров. Там, где инвестор вмешивается в дела компании, меняет курс её движения, перестраивает целые структуры, чтобы вернуть ценность бренду и сделать его вновь живым.

Первая его кампания закончилась легендарно. Подняв стоимость «Аллергана» почти вдвое, он продал компанию гиганту фармацевтики, и с тех пор его имя стало меткой успеха.

— Если Платонов берётся — невозможное становится вероятным, — шептали между собой наблюдатели.

Имя Сергея Платонова уже само стало активом, знаком доверия. Одно упоминание о его вложении могло взорвать рынок, как спичка бензиновые пары. Компании, куда он входил, мгновенно обретали ауру избранности.

Пока публика спорила, обсуждая риски и шансы, с подиума прозвучало новое объявление:

— Частное направление Pareto сосредоточится на инвестициях в стартапы, совмещающие медицину и искусственный интеллект.

«ИИ?» — эхом отозвалось по залу.

Тишина на миг стала плотной, как бархат. Год был 2015-й — искусственный интеллект ещё казался игрой футуристов, а не движущей силой мира. Да, уже слышались слова о глубоких нейросетях, машинном зрении, распознавании речи, но всё это напоминало черновики к будущему, а не завершённые произведения.

Тогдашний рынок не спешил верить. Гиганты вроде Google скупали перспективные компании, но большинство проектов оставались в стадии «исследований», «проб», «экспериментов».

— Пузырь, — шепнул кто-то сзади.

— Всё это уже было — интернет, 3D-принтеры, и чем кончилось? — заметил другой, устало пожимая плечами.

Но где-то в воздухе, под этим скепсисом, уже витало предчувствие. Как запах озона перед грозой.

Если искусственный интеллект действительно станет новой эпохой, то те, кто войдут первыми, соберут урожай, о котором будут писать учебники.

А на сцене свет мягко обрамлял фигуру Платонова. Голос звучал спокойно, уверенно, будто речь шла не о риске, а о чем-то предрешённом. И в этот момент зал ощутил, что речь идёт не просто о фонде. Речь шла о будущем, которое уже медленно входило в комнату, оставляя за собой лёгкий запах перемен.

Воздух в конференц-зале был сух, пах дорогим кофе и свежей бумагой. Тонкий гул кондиционера перекликался с шорохом одежды, скрипом кресел и тихими перешёптываниями инвесторов, сидевших рядами под ровным светом ламп. Каждый из них — человек, привыкший считать деньги быстрее, чем пульс, — пришёл сюда не ради красивых слов. Время здесь измерялось не минутами, а процентами прибыли.

Но Сергей Платонов говорил о вещах, которые не поддавались подсчёту. Его голос звучал ровно, как натянутая струна, отдаваясь в стеклянных стенах холодным эхом.

— Мы будем стоять на передовой инноваций, — произнёс он, глядя в зал поверх очков. — На пересечении медицины и искусственного интеллекта. Это направление станет ключом к созданию персонализированной терапии. И действовать нужно сейчас.

Слова звучали уверенно, обволакивая присутствующих, будто мягкий дым. Кто-то кивнул, кто-то скрестил руки на груди. Пока всё шло по привычному сценарию: амбиции, технологии, большие обещания.

Но потом Сергей сказал то, от чего воздух будто сгустился.

— Искусственный интеллект — не просто технология. Это вопрос того, каким мир мы хотим видеть. Прибыль важна, но не может быть самоцелью. Мы обязаны думать об этике, предотвращать бездумную гонку и безответственное использование. Наш фонд станет примером — как совместить этику и доходность.

Слова о морали разрезали воздух, как нож по стеклу. В первых рядах кто-то хмыкнул, кто-то перестал записывать. Для большинства, собравшихся под этими лампами, всё сводилось к одному: цифры, отчёты, дивиденды. Этические принципы в их глазах стоили не дороже бумаги, на которой печатались контракты.

«Почему он так упирается на этику?» — проскользнуло в зале.

«Слишком наивно…» — едва слышно бросил кто-то из угла.

Но Сергей знал, зачем говорил именно так. В грядущую эпоху искусственного интеллекта этическое лидерство станет оружием посильнее любого капитала.

Через десять месяцев на горизонте появится организация, способная перевернуть рынок. Не корпорация — нечто большее. Некоммерческое объединение, созданное ради исследования «AI for humanity». Так родится «Next AI» — проект, который изменит всё. Их новая модель GPT обрушит старые устои, заставив инвесторов пересматривать сами законы рынка.

Цель Сергея была проста и дерзка — войти в число основателей «Next AI».

Но туда не принимали просто с деньгами в руках. Нужны были репутация и принципы. «Next AI» допускал к себе лишь тех, кто разделял их идею — безопасный, этичный искусственный интеллект. Хедж-фонды, гонящиеся за быстрой прибылью, даже не рассматривались.

И потому Платонов так тщательно строил свой имидж — защитника справедливости, борца с корпоративными махинациями, человека, которому можно доверять. За ним уже тянулся след громких поступков: разоблачение мошенников в «Теранос», защита пациентов с редкими заболеваниями, выступления за равенство. Всё это было нужно.