Но ответ от Valeant был тихим и уверенным, словно попытка унять бурю:

— Рынок перегибает палку. Мошенничество? Пустяки — вы лучше всех знаете наши внутренние процессы.

Maverick Investment под управлением Акмана всегда славился чётким фокусом — всего десять позиций, каждая под микроскопом аналитики. Поэтому реакция руководства Valeant казалась логичной: проблемы с Paladon — это проблема партнёра, не нашей группы.

— Со временем всё уляжется, — прозвучало в трубке.

Казалось, вариант выждать — самый разумный. Но факты уже не были главным врагом. В комнату ворвался тревожный голос портфельного менеджера:

— Необходимо срочно внести дополнительные 2,2 миллиарда залога!

Когда Акман увеличил шорт по Herbalife, механизм кредитного плеча включился во всю мощь. Все позиции оказались взаимосвязаны и служили взаимным залогом. Падение Valeant запустило маржин-колл — звонок, от которого нельзя было отмахнуться.

Но быстрых денег в кассе не нашлось. Значило одно: придётся распродавать активы.

— Снизить позицию в ALTM, — прозвучало предложение.

— Этого не хватит! Если Valeant будет падать дальше… — обеспокоенность становилась осязаемой, как холодный пот на висках.

Угроза была проста и жестока: дефицит залога мог привести к цепной принудительной ликвидации. В худшем сценарии пришлось бы отказаться и от Herbalife — самой крупной ставки в портфеле.

Но распродажа по частям имела собственную ловушку. Рынок следил неумолимо — даже крошечный шевеление в позициях Акмана мгновенно подхватывался толпой. Акции Herbalife находились в руках розницы на 90% от свободного обращения. Если слухи о необходимости выкупа акций Акманом всплывут, происходящее превратится в ад: те, у кого «алмазные руки», попросту не продадут.

Представление было ужасающее: цена станет тем, что диктует толпа. Рыночная власть переходила к тем, кто держал бумаги — не к тем, кто должен был возвращать заёмные акции.

Голос Акмана прозвучал ровно, но сталь в нём слышалась отчётливо:

— Допустить этого ни в коем случае нельзя.

В комнате запахло озоном — словно камеры серверов выдыхали напряжение. План предстояло вывернуть до мельчайших деталей: где резать, что сохранять, какие карты выкладывать на стол, чтобы не оказаться в ловушке собственного плеча. Времени было мало, и каждый тик на графике ощущался как удар молотка по наковальне судьбы.

Прошла неделя, а для Акмана она растянулась в бесконечный ад.

Газеты гремели заголовками, будто раскалённые плиты в типографском аду. На первой полосе «Уолл-стрит таймс» кричал: «Шокирующая правда о Палладе!» Каждый день новые разоблачения. Статьи сыпались, как град по стеклу, больно и часто, а имя компании Valeant теперь соседствовало со словами «мошенничество», «обман», «коррупция».

Особенно громко звучало признание бывших сотрудников, добытое журналистом, прославившимся после дела Theranos.

— Нас заставляли писать «назначено по предписанию», даже если врача никто не видел.

— В сценарии колл-центра были фразы вроде «препарат Valeant абсолютно необходим».

— Нам приказывали подделывать согласие пациентов. Всё — ради бумаг для регуляторов.

Каждое свидетельство било по нервам, как молоток по стеклу. А где-то в телевизоре снова и снова появлялся Сергей Платонов, подбрасывая дрова в костёр общественного гнева.

— Проблема в том, что подобная аморальная деятельность осталась незамеченной контролирующими органами, — говорил он холодным, точным голосом, и экран словно покрывался инеем.

За его словами следовали новые удары.

«SEC начинает расследование против Valeant по делу о ценных бумагах.»

Генпрокурор Нью-Йорка:

— Мы проведём независимое расследование Палладона.

Каждый день одно и то же. Фраза Платонова — и обвал. Фраза Платонова — и новое расследование.

Для Акмана имя «Сергей Платонов» стало дурным предзнаменованием. Стоило ему лишь открыть рот — акции Valeant рушились, как осенние листья в шторм.

53,23…

52,11…

Только чудом курс держался выше пятидесяти. Причина была одна — заявление генерального директора:

— Мы тоже глубоко потрясены этим инцидентом и намерены провести тщательную проверку всех наших партнёров…

Но надежда таяла, как снег под дождём.

— Мы не можем просто полагаться на это! Сокращай долю! — голос Акмана звенел от усталости и гнева.

— Но ликвидности нет, — ответил помощник, будто оправдываясь.

Никто не хотел покупать акции, пропахшие запахом скандала.

Удалось сбросить долю с 13 до 11 процентов — и то с боем. Дальше пути не было.

Звонки от брокеров приходили теперь чаще, чем утренние новости.

— Ещё одно требование по марже. Откуда на этот раз?

— Мы уже урезали всё, что можно. Остаётся ликвидировать позицию по Herbalife…

— Думаешь, об этом не было мысли⁈ — рявкнул он.

Чтобы закрыть шорт по Herbalife, нужно было выкупить и вернуть двадцать шесть миллионов акций. Но рынок уже чуял кровь. Акции Herbalife рванули вверх, словно кто-то влил в них чистый адреналин: со $135 до $250.

Убыток, недавно составлявший два с половиной миллиарда, вырос до четырёх и шести.

— Если оставить всё как есть, потери будут только расти.

— Потому и веду переговоры с крупными акционерами!

Но рынок не прощал поспешности. Стоило ему начать скупать акции на виду у всех — цена снова полетела бы вверх. Акман договаривался тайно, медленно, уговаривал, торговался, собирал по крупицам. Удалось наскрести всего три миллиона акций. Двадцать три оставались как стена впереди.

— Может, попробовать связаться с Платоновым или Айканом?.. — осторожно произнёс помощник.

Акман поморщился, словно от кислого вина. Само имя Платонова вызывало тошноту. Но логика была железная. Оба — крупные держатели пакетов Herbalife: у Платонова пять процентов, у Айкана девятнадцать. Если удастся договориться — можно спасти положение.

Решил начать с Айкана. Старый враг, но, по крайней мере, понятный.

Трубка ожила смехом.

— Ха-ха-ха! Всё-таки приполз, как пёс, — раздался знакомый голос.

Акман слушал молча, позволяя злорадству выгореть. Через несколько минут Айкан, к удивлению, согласился говорить. Правда, не без условий.

— Учреди в своём фонде стипендию моего имени. Девять миллионов долларов, — произнёс он тоном, не терпящим возражений.

Акман замолчал. Повесить имя Айкана на собственный благотворительный фонд — это было хуже, чем проглотить осколок стекла.

Но выбор исчезал, как воздух в тесной комнате.

Девять миллионов долларов — та самая сумма, что когда-то Акман вырвал у Айкана в суде, теперь возвращалась к прежнему хозяину, словно насмешка судьбы. Деньги пахли холодным металлом и старым потом победы, но теперь от них веяло унижением.

— Отдам пять процентов акций, — сказал Айкан с ленивым удовольствием. — Но по шестьсот пятьдесят за штуку.

— Акции стоят двести пятьдесят… Ты вор, — процедил Акман, чувствуя, как скулы сводит от злости.

— Заплатишь и больше, если выйдешь на рынок, — усмехнулся тот. — Считай, это жест примирения.

Слова Айкана звенели, как звон монет, падающих на кафель. Сглотнув горечь, Акман согласился. Выбора не было.

— Спасибо не скажешь? — с ленивым издёвкой спросил тот.

— Спасибо, — выдохнул Акман, словно через стеклянный осколок.

Гордость валялась в пыли, растоптанная, но девять миллионов акций, выкупленных у Айкана, подарили передышку. Осталось четырнадцать миллионов — узкий мост через пропасть.

— Платонов тоже… — тихо напомнил помощник.

— Знаю! — сорвалось с губ.

Имя Сергея Платонова звучало, как горечь старого лекарства. Но телефон всё же был набран.

Платонов ответил без тени удивления, его голос был ровен, холоден, словно лезвие ножа.

— Даже не знаю, как понимать такой звонок. Сколько людей доверилось мне, вложив средства? И после этого предать их ради сделки за спиной? Нет, господин Акман, нет.