Как написал дядя, Министерство просто вдруг решило, что попытки стабилизировать Город будут успешнее, если в нем какое-то время не будет "иномирных элементов" или если их будет хотя бы меньше. А значит, раз они не могут избавиться от всех двойников нечисти, так как это в принципе почти невозможно, то нужно хотя бы временно вывезти двойников людей. Я для себя пришла к выводу, что всё совсем плохо, раз они хватаются за соломинку. Н-да. Если верить учебнику истории и рассказам дяди, в прошлый раз Город удалось привести в норму гораздо быстрее. Эльвира тоже потребовала, чтобы я каждый день звонила с отчётом о нашем состоянии. И были у меня подозрения, что теперь в мою квартиру будут регулярно наведываться Таня, Кира и Вик. Дай Тьма чтобы хотя бы по очереди.

Эдгару Викторовичу, которого, пока я лежала в отключке, Эльвира, Таня и вызванный на подмогу Вик перенесли на кухонный диван, так быстро прийти в себя не повезло. Это не было удивительным, учитывая, сколько крови он потерял, и что значительная часть яда всё ещё блуждала в оставшейся у него крови. Конечно, теперь этот яд не был опасен для его жизни, но и пользы явно не приносил. Он ослаблял организм Эдгара и требовалось время, чтобы кровь полностью очистилась и восстановилась. Как выяснилось после того, как я победила Смерть, он пришёл в сознание лишь на несколько минут, а затем силы вновь его покинули. В следующий раз он очнулся в середине следующего дня, когда Вира уже уехала, а я потеряла значительное количество нервных клеток. Это было странно, потому что уж теперь с Эдгаром точно должно было быть всё хорошо, Смерть признала поражение, и всё равно я абсолютно безосновательно нервничала.

Стоило ему открыть глаза, как я, ждавшая этого момента сидя на краю дивана, протянула ему стакан воды. Рунник-целитель, зашивший ему рану и частично очистивший его кровь, всё время удивлявшийся, каким чудом тот вообще выжил, сказал, что светлому сейчас нужен постоянный присмотр, постельный режим, учитывая, сколько личной силы и крови он потерял, и много пить. Эдгар непонимающе посмотрел на меня.

– Пейте, – ровным холодным голосом велела я.

Наверное, мне должно было быть больно смотреть на него в таком состоянии, ведь я люблю его, но единственное, что я чувствовала, это свою обязанность сделать всё, что в моих силах, чтобы он снова был сильным. Пришла моя очередь о нём заботиться, и я делала это как умела.

– Каким образом я жив? – хрипло спросил Эдгар, беря стакан и тут же закашливаясь, чуть не расплескав воду.

– Пейте, – всё так же холодно повторила я. Я и сама ещё не до конца восстановилась, и сил на то, чтобы придавать голосу какую-то интонацию не находилось. – Я потом всё объясню.

Эдгар понимающе усмехнулся в стиле "ты как всегда в своём репертуаре", и послушно выпил залпом воду. У меня же мелькнула мысль, что даже когда он в таком состоянии им всё равно можно любоваться. Не как Кировым, тем я любовалась как произведением искусства в музее, а как чем-то хорошим, тёплым и приятным взгляду. Как солнцем, которое не слепит глаза.

– Так как я остался жив? – повторил свой вопрос Эдгар, вернув мне стакан.

– Просто я оказалась чуть более упряма, чем Смерть, – криво усмехнулась я, передёрнув плечами и переведя взгляд в окно.

Почему-то сейчас было неловко признаваться в том, что я пошла на такое безумие просто ради того, чтобы спасти его. Не удержи я контроль, и моей силой разнесло бы в лучшем случае половину Петербурга. Окажись моя воля чуть слабее, и умерла бы я сама. Я была готова пожертвовать собой ради него даже не задумавшись. Вот и какая я после этого тёмная? Ненормальная, действительно. И ведь даже сейчас меня не пугает мысль о том, что я могла умереть. Хотя говорят, что люди смерти если и не боятся, то лишь до момента, пока она не окажется совсем близко к ним. Но нет, страха не было. Хотя это уже, наверное, можно списать на проявление аутизма – не вижу ничего страшного в том, чего следует бояться.

– Прости, но похоже, я тебя не понимаю, – покачал головой Эдгар.

Что ж, видимо, придётся сказать прямо, хотя не хочется. Не только из-за неловкости, но и из-за того, что ему точно не понравится ответ. Вряд ли он обрадуется, узнав, что я рисковала жизнью ради него. И тем не менее он имел право знать. Если я его люблю, значит должна быть с ним честной. Иначе грош цена моей любви. Но... Признаться ему, что ради него поставила на кон свою жизнь это ведь всё равно, что сказать "я тебя люблю" и даже больше. Хотя вряд ли он это поймет, правда? Ему ведь привычно рисковать собой ради меня на заданиях, и он не видит в этом ничего такого. Значит можно говорить. Хотя расстраивать его всё равно не хочется.

Я закатала рукава и показала чёрные узоры, которые теперь "украшали" мои руки от тыльной стороны ладони и до локтя. Как будто "рукав" себе набила. Узоры эти, чем-то напоминающие татуировки в стиле хинди, могли даже показаться прекрасными, если не знать их значение. "Метка", которая появляется на каждом, кто победил Смерть, вызвав её на бой. Для большей ясности, чтобы он не подумал, будто я просто тату набила, я произнесла:

– Тавака атман – мадия анта.

В том, что стандартная формулировка "Поединка со Смертью" ему знакома я не сомневалась, он всё же боевик Министерства, один из лучших.

И без того бледный светлый побледнел ещё сильнее. Поражённо посмотрев мне в глаза, он произнёс:

– Пожалуйста, скажи, что это одна из твоих "чёрных" шуток.

Я лишь спокойно покачала головой.

– Но зачем? – он явно не понимал причин, которые могли толкнуть меня на такой поступок.

Наверное, никто на его месте, зная, что я тёмная, не понял бы. Я могла бы просто сказать "за тем, что я тебя люблю", но этого ему знать не следовало. То единственное, что я скрою от него – это свои чувства к нему. Он не должен знать, что стал моей слабостью, потому что не было гарантии, что не решит этим воспользоваться. А как вы думали? Любить не значит доверять, когда ты тёмная. А потому я лишь несколько печально улыбнулась невесёлой улыбкой и с долей горечи в голосе, которую не удалось скрыть, ответила:

– Потому что возможно я частично виновата в том, что вы чуть не умерли.

Да, если бы я нашла в себе силы рассказать о чём мы говорили с Кировым ещё позавчера, то, возможно, вчера Эдгар был бы осторожнее и не дал бы пырнуть себя смазанным ядом лезвием. И мне было очень горько от того, что раз Киров всё же действительно пошёл на что-то такое, то скорее всего светлый прав – мой кумир стал безумным тёмным. Теперь у меня не было ни единой возможности это отрицать, как бы мне ни не хотелось в это верить.

– Что ты имеешь в виду? – непонимающе нахмурился Эдгар.

– Не важно, – отмахнулась я и, встав дивана, принялась возиться с уже нарезанной мною до этого печенью. Готовить я умела и довольно хорошо, как мне говорили, но для себя никогда не занималась этим, предпочитая еду быстрого приготовления. Вира поступала так же. Однако Эдгару Викторовичу сейчас требовался определённый рацион, и ради того, чтобы он поправился, я была готова стоять у плиты. – Сейчас вам не стоит об этом думать, Эдгар Викторович. Целитель сказал, что вам нужен покой, постельный режим и хорошая еда. Вам в любой момент может стать хуже, вы побывали на грани и перенапряглись как пробуждённый. Так что о делах потом, сосредоточьтесь на том, чтобы как можно скорее выздороветь. Сейчас приготовлю печень, поедите, потом помогу перебраться в комнату Виры, та пока свободна.

– Я, наверное, домой пойду, – покачал головой Эдгар, явно по непонятным для меня причинам чувствуя себя неловко, и боковым зрением мне стало видно, как он пытается встать.

– Лежать! – тут же обернувшись, велела я, вспомнила, что с больным следовало бы быть помягче, ему и так плохо, и постаралась продолжить без скепсиса, иронии и попытки командовать. – Целитель сказал, что в числе всего прочего за вами нужен постоянный присмотр. Неизвестно, как подобное перенапряжение скажется на вас, но явно не хорошо. Так что до выздоровления поживёте у нас. Шторм накормлен и выгулян, но, думаю, его тоже на какое-то время стоит переселить к нам.