Я говорила это, спокойно, рассудительно, делая вид, что всё в порядке, а у самой в голове шумел рой беспорядочных мыслей.

- О-о, нет, Бель, только не говорите мне, что вы настолько доверчивы, - протянул Киров, качая головой. Кажется, мне не удалось его ни в чём убедить.

- Я не страдаю излишней доверчивостью, и вы это знаете, - тихо, но твёрдо произнесла я. - И я могу с твёрдой уверенностью заявить, что светлый не представляет для нас опасности. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы так говорить. И я не могу выполнить вашу просьбу. В конце концов, не мне рассказывать вам о природе нас, тёмных. Будь наш охотник нейтральным - сколько угодно, но он светел. Однако вы в своё время помогли мне, предупредив о нём, и я перед вами в долгу. И потому со своей стороны, если Эдгар Викторович всё же вас раскроет, сделаю всё возможное, чтобы убедить его в том, что вы не безумны.

Несмотря на своё состояние, слова я подбирала ещё тщательнее, чем обычно. "Я понимаю ваши опасения" – показать, что я не считаю его паникёром, как могла бы счесть. "Но уверяю" – усиление эффекта своих слов. "Да, Эдгар Викторович может узнать" – соврать, что он ещё не знает, не сказав при этом ни слова лжи, уловка. "Но он знает тоже самое обо мне" – показать, что раз я жива, то и он в случае своей нормальности в безопасности. "В это сложно поверить" – признать его право на сомнения. "Наш светлый" – подчеркнуть, что светлый именно НАШ, повторив при этом слова Кирва, но сделать этих словах акцент на то, на что мне нужно. Слова про то, что подозрения исходят от Министерства – сместить ракурс тревог, чтобы он видел опасность не в Эдгаре, а именно в Министерстве. "Когда убедится" – показать, что я верю в его невиновность и уверена, что Эдгар поверит тоже.

"Я не страдаю излишней доверчивостью" – напоминание, что я в том же, что и он положении, будучи тёмной, и что я умна, с чем он не может поспорить, а значит не стала бы верить Эдгару безосновательно, ведь он именно в этом усомнился. "Я перед вами в долгу" – показать, что помню о его ей помощи, благодарна, готова помочь ему в ответ, и всё ещё его союзник, но помочь не таким радикальным способом. "Сделаю всё возможное," – тонко намекнуть, что как бы я ни восхищалась им, он не имеет на меня достаточного влияния, чтобы я ради него убила, что я не его марионетка. Мой мозг анализировал каждое произносимое слово почти автоматически, неосознанно, и всё же анализировал качественно. Часть меня всё же осталась как всегда благоразумна. И тем не менее даже так я видела, что Кирова мне убедить, увы, не удалось.

Из ресторана я выходила в весьма смешанных чувствах. Теперь, когда Киров высказал свою просьбу, подозрения светлого не казались мне такими уж необоснованными. Конечно, я прекрасно понимала, что окажись я сама на грани разоблачения, то несомненно попыталась бы убить того, кто создаёт риск для моей жизни. Даже если бы это был светлый. И то, что я весьма бракованная тёмная, страдающая многими нетипичными для тёмной качествами, этого бы не отменило. Но оборвать жизнь светлого своими руками я бы не смогла. Вот и Киров, по всей видимости, не смог. Потому и обратился ко мне, наверное, в надежде, что моя "неправильность" в смеси с моим восхищением на грани поклонения к самому Кирову позволят мне обезопасить его столь радикальным способом. Не спорю, это не слишком честно по отношению ко мне, но всё же для него речь идёт о его жизни, а я ему, повторимся, по сути, никто. Если он не смог найти другого выхода, то не удивительно, что решил попытаться прибегнуть к моей помощи. И вот можно было бы сказать, что раз рука Кирова всё же не поднялась для самостоятельного убийства сына света, это весьма наглядный показатель того, что он нормальный, но если...

Да, теперь это "если" вовсе не казалось мне таким уж невероятным. Потому что могло быть и по-другому. Его руки действительно оказались слишком коротки, чтобы самому безопасно устранить Эдгара Викторовича, и он обратился ко мне. Если бы я согласилась, он бы сделал всё очень просто: "раскрыл" бы Министерству то, что Эдгара Викторовича убила я и выдал бы меня, как тёмную, тем самым отведя подозрения от себя. И там уже никто не стал бы слушать меня. Сейчас я признавала логичность и этого варианта, пусть и не могла до конца поверить в то, что мой светлый прав на счёт моего кумира. Ведь для здравого рассудком тёмного даже замыслить убийство светлого любым способом, как бы необходимо то ни было, невероятно сложно. И, если опасения Эдгара Викторовича на самом деле верны, то ведь выходит, что однажды, тогда, на лекции, Киров уже пытался меня подставить. Дьявол!..

Я помотала головой. От таких размышлений меня едва ли не тошнило. Я восхищалась Кировым с того момента, как вообще узнала о пробуждении. И теперь выясняется, что он вполне может оказаться злодеем, пусть это и жуть какое клишированное определение. После нашего разговора в ресторане в моей голове словно сломался какой-то блок, до этого мешавший мне даже просто всерьёз предположить, что мой кумир не идеален, и, отбросив свою предвзятость, я прекрасно понимаю, что оба предположенных мною варианта одинаково вероятны.

В растерянности я даже забыла раскрыть зонтик, не думая ни об укладке, ни о макияже. Для меня почти невозможно в условиях отсутствия угрозы для жизни. Я даже не сразу заметила, когда надо мной появился чужой зонт, а рядом пристроился какой-то человек. В некоей растерянности я подняла взгляд и тут же нацепила на лицо спокойное невозмутимое выражение лица, но было уже во-первых - поздно, а во-вторых - бессмысленно. Этот человек слишком хорошо меня знал.

- Эдгар Викторович? - удивлённо произнесла я. - Как вы здесь оказались?

С тревогой вглядевшись в моё лицо, мужчина серьёзно ответил:

- Я хотел убедиться, что ты выйдешь из этого ресторана целой, невредимой и не в наручниках.

- Пока вы живы, последнего не случится, - пожала плечами я. - Мы держим друг друга за горло. Если он расскажет, что я тёмная, то вы на пару с моим дядей вытащите меня и потопите его. И теперь он, кстати, об этом знает.

- Хм, - задумчиво свёл брови светлый. - То есть даже не будет вот этого вот "он бы никогда не причинил мне вред"?

- Я такого и не говорила никогда, - снова безразлично ответила я - на лёгкость голоса сил уже не хватало. - Напротив, я говорила, что я ему никто, а значит при необходимости он вполне может решить прикрыться мной. Мог бы. Теперь уже не решит.

- Так, - озабоченно вздохнул Эдгар. - Давай-ка мы с тобой сейчас зайдём вон в ту булочную, кивнул куда-то в сторону, - там очень вкусный кофе и твои любимые пирожки с вишней. Тебе явно надо прийти в себя.

"Ну надо же... он запомнил, какие у меня любимые пирожки," - мелькнула отстранённая мысль и почему-то стало очень тепло на душе. Он снова рядом, когда я уставшая и разбитая, и он пытается сделать так, чтобы мне стало легче. Обычно забота мне не нужна, но конкретно сейчас и конкретно от него она почему-то вызвала желание устало расплакаться и поблагодарить, позволив себе слабость. Это было странно. Мне ведь никогда не хотелось быть слабой. Неужели я уже настолько ему доверяю? Не может быть, доверять я не умею. Но сил думать об этом сейчас у меня не было. Слёз я, конечно, себе не позволила, равно как и любой другой слабости. Выдавив из себя признательную уставшую улыбку, чтобы сделать вид, что лишь устала и ничего более, раз уж убедить его, что всё в порядке, уже не выйдет, я просто молча кивнула.

Пирожки с вишней были действительно прекрасны, как и кофе. Настолько, что сделав один лишь укус я прикрыла глаза и с не малым трудом подавила в себе расслабленный стон наслаждения вкусом. Хотя дело, наверное, было не только во вкусе. Просто странным образом этот простой пирожок с обычным вкусным кофе вдруг дал мне расслабиться и заставил не исчезнуть, но отступить тревогу, сжирающую меня изнутри после разговора с Кировым. Как будто кто-то вдруг сказал: "Всё хорошо, пусть у тебя есть проблемы и есть над чем подумать, но сейчас ты в безопасности, рядом с тобой друг и пока что ничего плохого в этот момент с тобой не происходит, можно расслабиться хотя бы на какое-то время". Сказал, и я поверила.