- Это бред, - убеждённо сказала я. - Но ладно, вам, как профессионалу, положено подозревать каждого из нас. Почему же конкретно мне следует быть с ним осторожной? Мы с ним почти никак не связаны, разве что схожестью таланта в одной области.
- Потому что он, как я понимаю, знает о том, кто ты на самом деле, - вздохнул Эдгар Викторович и задумался, видимо подбирая безопасные слова.
Когда он заговорил тавтологией, я не удивилась. Тавтология в предложении, хотя бы одна, обнуляет силу слов во всей фразе. Поэтому слововязы, когда говорят о том, вероятность чего не в коем случае нельзя приблизить, говорили тавтологией. Представляете, как абсурдно звучат наши разговоры о всяких опасностях, возможностях чего-то нежелательного и так далее? И тем не менее, для нас это порой единственный способ без особых потерь не натворить бед своими словами.
- Сегодня он поставил тебя под удар. Он чувствами почувствовал, что я подозреваю его, и решил отвести от себя подозрения, поставив тебя в опасную ситуацию, а именно в дискуссию со мной о Тьме и Свете, в которой ты могла бы себя нечаянно выдать. А ведь он не знал, что я знаю эту твою тайну. Он вполне осознанно тобой рисковал, воспользовавшись случаем, чтобы хотя бы попытаться обезопасить себя, словно считает меня простаком, которого легко обмануть, - то, кем Киров мог считать Соколова, он произнёс даже влив в слова немного силы. Это было понятно, ведь если Киров действительно будет считать Эдгара глупее, чем он есть, то светлому будет легче определить, если он всё же опасен, ведь Киров с большей вероятностью допустит ошибку, расслабившись. — Это значит, что в случае возникновения опасной опасности для него он может выдать тебя, отводя от себя подозрения.
— Это нормально для тёмного, - пожала плечами я. - Я - тёмная бракованная, то, что я согласилась работать с капищем, рискуя здравостью своего рассудка, тому наглядная демонстрация, меня не в счёт. Любой нормальный тёмный на его месте поступил бы тем поступком, который вы описали. Ведь я не вхожу в узкий круг тех, кто ему дорог, и я не светлая - светлыми мы пожертвовать можем только с огромным трудом переступим через себя, в нашей природе таких как вы защищать. А то, что Киров сошёл-таки с ума — это бред. Он герой, он печётся о народе, он сам убивал сошедших с ума тёмных, и он именно он предупредил меня о появлении светлого охотника в академии, когда ещё не знал, что охотятся на него. Он побеспокоился обо мне, а безумные тёмные не беспокоятся ни о ком, даже о тех, кто был им дорог, что уж говорить о случайных студентках, которых впервые увидели, пусть даже и тёмных.
- Надеюсь, ты права, - вздохнул профессор. - Будет обидно, если окажется, что человек, приложивший руку к остановке геноцида, стал безумным безумцем. Но прошу, не забывай об осторожности и придумай план своего спасения на случай чего заранее. Я, конечно, в случае случая если он подставит тебя, постараюсь оправдать тебя и вывернуть всё против него, но вы, тёмные, кажется, всегда полагаетесь только на себя.
И несколько печально улыбнулся, словно он предпочёл бы, если бы я положилась на него, но при этом понимает, что это против моей сути. Меня раздражал тот факт, что он всерьёз предполагает, что Киров мог стать злым, хотя я была уверена, что это невозможно, но одновременно мне почему-то было приятно, что он искренне обо мне беспокоится. Именно обо мне самой, а не как Киров об ещё одной тёмной и потому, что тёмных осталось мало. Я и сама не понимала, почему это, собственно, приятно, но не собиралась от этого избавляться. Обо мне как о человеке помимо дяди редко кто по-настоящему беспокоится, зная при этом правду о том, кто я, и у меня очень редко теплеет на душе, а потому я не собиралась от этого столь дорогого чувства избавляться.
– Я всегда соблюдаю осторожность, – веско уронила я. – И с ним, и с вами, и со всеми в принципе.
Придя домой, я собралась было написать Кирову, чтобы предупредить его о подозрениях Соколова, если тот вдруг всё же не знает о них. Не только из беспокойства о своём кумире, но и из-за того, что чувствовала себя немного должной ему. Он ведь предупредил меня об опасности, будет бесчестно, если я не предупрежу его. Однако, когда рука уже потянулась к телефону, чтобы позвонить ему, то меня остановила нелепая мысль: "А что, если Эдгар Викторович всё-таки прав?". Конечно, я даже теоретически не могла бы на полном серьёзе предположить, что Киров, которого я почти боготворила, безумен, но... Жизнь-то научила, что возможно вообще всё, что угодно. И если он действительно безумен, что бред, но бред всё же теоретически возможный, как и любой бред, то предупредив его, я могу помешать остановить безумного тёмного. Значит, предупреждать Кирова было нельзя.
- Я не просила его предупреждать меня. Это было его решение. Значит, никаких долгов на мне нет, - произнесла я вслух, чтобы утихомирить совесть. Совесть, которой у тёмной вообще не должно было быть, да.
Эдгар.
Эдгар не мог не любоваться дочерью своих покойных друзей. Нет, не как девушкой, ни в коем случае, он бы никогда себе подобного не позволил! Ею можно было любоваться как произведением искусства, в которое она саму себя превращала, прорабатывая каждую мелочь. Эта девушка одним лишь своим появлением могла вызвать восхищение у кого угодно, что было видно по окружающим её людям, когда те на неё смотрели, невооружённым взглядом. Даже те, кто к ней привык, восхищались ею, просто уже не так явно и, судя по всему, для самих же себя привычно.
О нет, Мирабель не была красивой. Даже не так: она была некрасивой. Совсем. Абсолютно. Наследственная горбинка длинного для миниатюрного лица носа, которая на лице её отца выглядела мужественной, на ней смотрелась вызывающе. Глаза мало того что разные и очень большие, так ещё и совершенно не сочетающихся на одном лице цветов - слишком тёмный карий и слишком яркий, почти неестественно яркий, зелёный. Излишняя худоба чрезмерно подчёркивала острые скулы. Зубы, если присмотреться, кривые, пусть и не слишком. Губы красивой, правильной, чёткой формы, но без нанесённой краски бледные и потому на фоне общей излишней бледности лица терялись. Веснушек слишком много, чтобы это было мило. Тело тщедушно, формы, исключая тонкую талию, едва заметны, фигура угловата, немного нескладна. Круглая головка на длинной тонкой шее казалась непропорционально большой. И даже волосы, имевшие по истине роскошный золотисто-пшеничный цвет, если бы она не укладывала их столь тщательно - хотя даже с укладкой они выглядели очень пушистыми - выглядели бы мотком спутанной проволоки, и страшно было представить, сколько времени ей каждый день приходится тратить на уход за ними и укладку. Всё это, если хоть раз увидеть её без создаваемого ею "флёра", что Эдгару довелось единожды и совершенно нечаянно, было очевидным фактом, который даже он, при всей его к Мирабель симпатии, не мог не признать. Думается, она и сама всё это прекрасно видела и осознавала. Хотя нет, не так: она совершенно точно прекрасно осознавала свою абсолютную некрасивость. И всё же она была восхитительна.
Всё, пожалуй, начиналось с её лица. А точнее с макияжа, который она на него наносила. Веснушки она совершенно не скрывала. Нос и глаза явно намеренно подчёркивала, выделяла, но ровно настолько, чтобы то, что должно быть неприятно чужому взгляду, казалось не изъяном, а изюминкой. Брови, которые природа, видимо сжалившись, сделала ей идеальных формы и густоты, выводила так, чтобы они лишь подчёркивали глаза, которыми она умела смотреть прямо в душу. Губы всегда, насколько он успел понять, совершенно всегда, за исключением не частых повторов, красила по-разному, но неизменно ярко, так, чтобы они притягивали взгляд. Их же она умела прикусывать так, чтобы это выглядело одновременно дерзко и очаровательно.
Одежде Мирабель так же явно уделяла отдельное внимание. Девушка одевалась не броско, с тонким, изысканным вкусом, и явно всегда прекрасно понимала, куда и как следует одеться, чтобы добиться той или иной цели, что было очевидно по её появлению в кабинете Министра в тот памятный день, когда им пришлось стать напарниками. При этом поведение её всегда соответствовало выбранному образу, но образ никогда не затмевал её настоящую, определённые повадки всегда оставались неизменными. Одежда на ней всегда была при ближайшем рассмотрении самой обычной, никаких известных кричащих брендов или чего-то подобного, но Мирабель каким-то образом неизменно привлекала внимание, даже не делая ничего необычного. Казалось, что даже если она окажется в толпе фриков в самом дальнем углу, то взгляд любого человека неизменно первым делом упадёт на неё.
