Постаравшись хоть немного соображать, я вывернула руки так, чтобы они смотрели максимально вниз, и светляк жёг только парту и мои ладони, а не всё вокруг. Ну, насколько это позволяла человеческая физиология и моя гибкость. От боли слепило глаза и хотелось кричать, но по привычке лишь стискивались крепче челюсти.

Увидев, что ко мне стало возможно подойти хоть с какой-то стороны, Соколов одобрительно кивнул и зачем-то – я уже не была в состоянии даже предположить, зачем он это сделал, все усилия разума уходили на то, чтобы окончательно не скатиться в истерику, подстёгиваемую помимо паники жуткой болью – бросился ко мне. Оказавшись рядом, он схватил меня за плечи и, чуть встряхнув, глядя мне в глаза, твёрдо, решительно и очень спокойно произнёс:

– Спокойно! Всё хорошо, Мирабель! Всё абсолютно нормально! Не думайте о силе, просто не думайте о ней и попытайтесь успокоиться! Уцепитесь сознанием за что-то, что может вас успокоить и думайте об этом!

Как ни странно, это помогло. Разум совершенно неожиданно внял совету светлого и начал цепляться за... за его спокойствие. Появилась невероятно странная и абсолютно не свойственная мне мысль: "Если он спокоен, значит, всё действительно хорошо". И это у меня! У той, кто даже самой себе до конца не доверяет! И вдруг я вот так неосознанно поверила ему! Но к анализу этого я сейчас была не способна. Соколов продолжал смотреть мне в глаза спокойным, уверенным взглядом и держать за плечи, словно даря точку опоры, и паника отступала под действием этого его спокойствия, а сила постепенно успокаивалась, подчиняясь его мягкой уравновешивающей энергии.

Постепенно ко мне возвращалась способность здраво мыслить. "А что, так можно было?" – это было первым вопросом, возникшим в моей голове. Просто в те два раза, когда я на прошлом курсе попыталась применить сначала кольцо, а потом – Алла Мироновна ещё на что-то тогда надеялась – через пару месяцев, медальон, наша профессор так и не смогла усмирить мою силу. И из прибежавших на подмогу преподавателей никто не смог! Все просто в результате выбежали их аудитории и ждали, когда моя сила иссякнет, потому что это было единственным выходом. А Эдгар Викторович вдруг взял и смог. Хотя до него так м-м-м-м... оригинально действовать никому и в голову не приходило.

Когда моя сила окончательно успокоилась, Соколов сложил руки в какую-то позицию, проговорил несколько слов и все нанесённые мной повреждения в аудитории – в том числе и телесные, в том числе и на мне самой – за несколько секунд исчезли. В глазах однокурсников и цифровиков забрезжило уважение, хотя до этого они к нашему новому "преподавателю" (который никакой на деле не преподаватель) относились слегка скептически.

Все уже знали, что он светлый, а стереотипы – штука, работающая в обе стороны. И если тёмные в представлении общества просто исчадия ада, то светлые в том же представлении все поголовно "наивные чрезмерно добрые ромашечки", вне зависимости от пола и рода деятельности. Но для того, чтобы вот так легко и не напрягаясь устранить всё то, что я здесь натворила, всего лишь парой слов, нужен впечатляющий уровень силы, уровень владения ею и самоконтроль, дабы воздействовать ей столь точечно. И достигается подобный самоконтроль долгими и упорными тренировками, тяжёлыми в первую очередь для психики. Так что, кажется, мои соученики в спешке корректировали своё мировоззрение касательно некоторых аспектов жизни.

Некоторое время ушло на то, чтобы объяснить, почему мы не могли просто сразу предупредить его, а не бросать многозначительные фразы. Потом Эдгар Викторович несколько секунд явно сдерживал желание крепко выругаться. А потом вдруг заявил:

– Согласую с Раисой Георгиевной расписание дополнительных занятий по контролю для вас.

Фразу "это мне не поможет", я благоразумно сдержала. В своё время, когда обнаружилась моя проблема, вердикт и Аллы Мироновны, и ректорессы, и лучших специалистов, по которым меня водил дядя, был прост: слишком много силы для смертного существа, смиритесь, с этим ничего не поделаешь, пусть работает просто силой и словами, без чего-либо вспомогательного. Но и просто вливать в слова силу, не упуская при этом контроля, для меня – огромный труд. Все просто опустили руки. И я тоже. Кое-как научилась уживаться с такой мощью, через скрип зубов применяю её при необходимости, и на этом всё.

Но... после простых слов Эдгара Викторовича во мне вдруг затеплилась вновь давно умершая надежда в полной мере обуздать данное мне могущество, подчинить наконец себе собственную силу. Да, до этого это не получалось. Но ведь и успокоить мою силу до этого светлого никто не мог! Все просто ждали полного истощения. А он смог! Может, и обрести контроль мне сможет помочь? Вдруг очень захотелось поверить в невозможное. Похожу на эти занятия, может, появится прогресс... А то, что дополнительные встречи с ним – лишний риск выдать себя... Ну так мы и так уже ближе некуда просто. Соседи, связанные общей трагедией и общей болью, напарники по работе с нечистью, пусть и временно... Хуже не станет, в общем. Опять же, главное не произносить это вслух!

Убедившись, что возражений, которые так и рвались у меня с языка, не последует, Соколов кивнул и продолжил пару. Вызывал студентов по очереди, чтобы те, выходя к доске создавали «светлячок» – цифровики для этого предварительно написали себе свои стандартные уравнения «светляка», почти у всех всё получилось с первого раза, у кого-то со второго, и ничего не предвещало нарушения этой идиллии, пока...

– Всем пр-р-ивет! – раздалось громогласное от резко распахнувшейся двери.

На пороге аудитории появился весьма колоритный субъект. Высокий, худощавый парень с растрёпанными смоляными кудрями, ниспадающими до лопаток, благодаря благородным утончённым чертам бледного как мел лица мог бы напоминать какого-нибудь лорда прошлых веков, если бы не одно «но» – остальной его внешний вид.

Чёрная широкая футболка с черно-белым портретом Горшка из группы "Король и шут", по меньшей мере на два размера больше, чем нужно. Поверх неё расстёгнутая косуха с многочисленными металлическими заклёпками в лучших традициях то ли готов, то ли панков - выбирайте кто вам больше нравится. Потёртые джинсы, естественно тоже чёрные, и чёрные же массивные берцы с цепями. На плече наискось весела большая чёрная с болотно-зелёным сумка с крышкой "внахлёст", увешенная кучей значков. У меня он почему-то всегда ассоциировался с молодым Сириусом Блэком из "Гарри Поттера". Звали этого балбеса Виктор – серьёзное имя при абсолютном отсутствии серьёзности в характере.

Окинув аудиторию взглядом, он нашёл меня, всплеснул руками, словно не виделись пол века, сверкнул карими глазами и воскликнул:

– О, Белка! Жива? Что ж тебя Тьма не приберёт никак?!

Взбежал ко мне по ступенькам, склонился, я чуть приподнялась. Мы обнялись, обменялись поцелуями в щёки, и я усмехнулась:

– Тьма меня поберёт не раньше, чем тебя. Вернулся-таки из этих своих Англий?

Краем уха при этом слышала тихую беседу Таньки и растерявшегося профессора.

– Это кто и что? – поинтересовался Соколов.

– Это Виктор. Тот самый "отличник с двойкой по поведению" из анекдотов, – заговорческим полушёпотом ответила ему Татьяна. – Почти гений, но общественные нормы игнорирует начисто. А вот "что" это никто так и не понял. Их отношения с Мирой, коль скоро вы спрашиваете о них, нечто неизведанное. Их слова друг на друга не действуют, то бишь говорить они друг другу и друг о друге могут что угодно и абсолютно без последствий, чем и пользуются. Но стоит их поставить в пару, и их сила начинает поражать. Можно сказать, они друг друга одновременно нейтрализуют и усиливают в зависимости от их желания. Как и почему – науке не известно. Род их взаимоотношений так же не определён обществом. Их нельзя назвать ни друзьями, ни врагами, ни товарищами, ни неприятелями, ни братом с сестрой по духу, ни любовниками, ни влюблёнными, хотя они напоминают всё это в зависимости от ситуации и точки зрения. У меня есть подозрение, что они друг для друга всё это разом, только без физической близости.