- Здорова напарник! – Подскочивший Штырь, наоборот, раззявил улыбку до ушей и панибратски хлопнул его по плечу. Хотя для этого, ему и пришлось привстать на цыпочки. – Классно мы сегодня монстра завалили, а?

- Здравствуй Дуда – прогудел Чудовище, совершенно проигнорировав парней.

- И тебе привет. – Удивлённо ответил я.

Если припомнить, то за всю мою жизнь, мы с ним здоровались хорошо, если пару раз. Горбун был крайне нелюдимой личностью.

- Мой отец, – и Чудовище зачем-то решил, показать в какой стороне находится кузня отца, а соответственно и сам отец. Для этого, он всем телом повернулся и широко повёл рукой, от чего, стоящему рядом Штырю пришлось пригнуться. А горбун, ткнул пальцем в сторону улицы Григория Васильева, при этом нечленораздельно что-то рыкнув.

- Да знаем мы, где ваша кузня находится – прошипел Штырь и вновь пригнулся, так как лопатообразная клешня вернулась назад.

- Он просил тебя зайти в кузню – Прогудел Чудовище и не поленился, показал, в каком направлении мне следует идти.

- Да хватит уже – возмутился Штырь, которому вновь пришлось нагибаться. – Говорю же, знаем мы.

- Придёшь? – Спросил Чудовище, проигнорировав Штыря.

- Приду – кивнул я.

Чёрт! У меня уже шея затекла смотреть на него снизу вверх. Вблизи он выглядел ещё более огромным, чем казался со школьной крыши.

Вот так ходит человек по школе, и ты вроде бы видишь, что он большой парень. Высокий, с громадной прямоугольной головой, с огромными смахивающими на бетонные столбы руками, с горбом – сильно похожим на детскую песочную горку. Но, когда ты подходишь к нему вплотную, то всё это выглядит совсем по-другому. Эта самая громадность, тут же вводит тебя в ступор.

- Завтра приходи. – Толи попросил, толи потребовал Чудовище и, мотнув огромной башкой, взглянул в сторону улицы Григория Васильева. Штырь на всякий случай пригнулся.

На следующий день, я проснулся поздно. В школу было не надо, да и вчера вечером, чтобы отвлечься от непрекращающихся материнских стенаний, я сбежал в подвал и собирал походный рюкзак. А все знают, что собирать рюкзак — это дело не быстрое. Оттого, я лёг поздно.

Выйдя на кухню, я налил себе чаю и прислушался. В комнате матери было тихо. «Может, уснула»? – понадеялся я и постарался вести себя ещё тише. Но как только я наложил в тарелку пшённой каши, она появилась на пороге. Грязные всколоченные волосы, бледные покусанные губы, старый с заплаткой халат. У меня сердце защемило.

- Можешь не осторожничать. – Хриплым контральто заявила она. И задрав вверх подбородок, видимо, чтобы не бросались в глаза огромные тёмные круги, занимавшие пол лица, прошла к столу и села. Несколько неимоверно долгих минут, она сидела молча. Затем, окинув столешницу стеклянным взглядом, решительно кивнула и напыщенно заявила. – Не надо вести так, словно в доме лежит покойник. Я приняла ситуацию. Я в порядке. Я в совершеннейшем и неимоверно порядочном, порядке. И с этой самой минуты я разрешаю вам всё; греметь посудой, громко петь песни и остро шутить искрометные шутки. Всем можно, и даже нужно, веселиться. В общем, как пишет наш всеобщий любимец Смольский – «Гуляй Бродвей, сияй огнями рампы»!

Затем она всхлипнула и одним большим глотком осушила стакан с моим чаем. Потом она, посмотрела на меня вызывающе и, растянув губы, изобразила на лице улыбку.

- Мама, - прошипел я. Хотел сказать проникновенно, но получилось как-то резко. Намного резче, чем следовало. – Я на девяносто процентов уверен, что он ещё жив.

Я честно, думал, что этими словами хоть чуть-чуть ободрю её.

- Да? – Она подняла ко мне лицо. Бледное, распухшее от слёз, с красными провалившимися глазами. – И ты думаешь, что от этого мне будет легче? Ты думаешь, мне будет приятней услышать, что он жив и здоров? А исчез он потому, что решил сбежать от меня? Ты думаешь, что меня это известие порадует?

Она вскочила и уставилась на меня.

- Э-эээ…. – Стоило лишь взглянуть в её несчастные глаза, как все мои умные мысли и ободрения, куда-то испарились из головы. – Прошу мама, успокойся, всё будет хорошо. – Это всё, что я смог придумать на тот момент.

- Ничего уже не будет хорошо, сын. – Заверила она меня, и гордо вскинув голову, направилась в свою спальню. Но её пропитанная театральной сценой душа не дала ей просто так уйти, молча закрыть за собой дверь. Схватившись рукой за косяк, она резко обернулась. – Запомните все! Огонь в моём сердце…. – И она маленьким кулачком стукнула себе в грудь. – Огонь в моём сердце потухнет только тогда, когда я пролью слёзы над его хладным телом. Или, когда я выстрелю по его грёбаным, паршивым, улепётывающим пяткам, из его же грёбаного револьвера. Только тогда, сын. Только тогда. – И она, тряхнув волосами, зашла в спальню.

Я лишь тяжело вздохнул, дожидаясь того момента, когда дверь за матерью закроется. А что тут скажешь?

Минут через пять, из своей комнаты показалась Лизка. Выпучив на меня огромные глазища, она перевела их на дверь маминой спальни, затем двумя пальцами изобразила шагающего человечка. Я кивнул.

Сестра на цыпочках, кутаясь в огромную шаль, вышла из комнаты и уселась на стул. На тот самый, где пять минут назад, сидела мать.

- Брр, холодно. – Сообщила она. – Чаю бы, горячего.

- Так встань и налей. – Предложил я.

Мне не то, что было трудно налить стакан чаю для своей родной сестры. Просто не нравилась мне эта её концепция. Лизка по жизни, пыталась припахать всех окружающих делать за неё то, что она и сама вполне могла бы сделать. Вовка Грум таскал до школы её рюкзак. Чайка делала за неё домашку. Хома, сын булочника Хасана, таскал для неё вкусные лепёшки. Братик Дима (это я, если кто не понял) постоянно вытаскивал её задницу из многочисленных передряг, куда она регулярно попадала.

- Димочка, ну пожалуйста. – Она ещё сильней принялась закутываться в шаль.

Нахмурив брови, я строго на неё посмотрел. Она в ответ, выпучила глазёнки и сделала брови домиком. Уголки её губ опустились в низ, предавая лицу страдальчески-беззащитное выражение. И, я сдался. Вот ведь манипулятор растет.

Я частенько задумывался над тем, что Привратница вручила Лизке, в день Принятия? И всё чаще приходил к выводу, что ей достался не один навык, как она утверждала, а два. Но хитрая сестрёнка, про второй молчит. А он, чует моё сердце, круто завязан на ментальном воздействии.

- Мне, на пару недель, придётся уйти из города. – Поставив перед ней стакан с чаем, сказал я. – Мать останется на тебе.

- Ты, что Димочка башкой сбрендил? Даже не вздумай. – Она аж, поперхнулась. – Не уходи никуда. Я одна с ней не останусь.

- Я сегодня переговорю с тётей Гелей, и она пока поживёт с вами.

- Да ты уж, пожалуйста, поговори. Не то я с ней, - и она кивнула на спальню матери, – с ума тут сойду.

- Лизка, черт тебя дери. – Зашипел я. – Она, между прочим, твоя мать.

- А я, что против, что ли? – Сестра пожала плечами. – Я только за. И даже люблю её. Искренней дочерней любовью. Но только не тогда, когда она в таком вот состоянии. В таком вот состоянии её очень трудно любить. Даже просто терпеть и то трудно. Есть там ещё каша?

Секунд пять, посопротивлявшись, чёрным как ночь Лизкиным глазам, я наложил ей каши.

- А лучше ты тётю Хлою попроси – пробухтела она, быстро закидывая в себя пшёнку. – А то с тетей Ангелиной они опять начнут пьянствовать, петь старые песни, при этом, жутко фальшивя, декламировать Есенина и реветь навзрыд.

- И кто только тебя воспитывал? – Хмыкнул я.

- Да никто. – Призналась сестра.

Кузня семьи Харитоновых к коей относился мой однокашник Василий, а так же горбатый Чудовище, находилась совсем не далеко от Рыбных ворот.