Через месяц он наконец обустроил мастерскую, и у него даже появился первый, пока небольшой заказ. Но скоро, он не сомневался, их станет куда больше. Не столько благодаря его дару (как утверждал Вильдэрин), сколько из-за того, что он любовник Текерайнена (как считал сам Иннидис). Впрочем, это ничуть его не смущало — в первое время всё в помощь, зато потом, когда его узнают лучше, он сможет сам выбирать, за какие заказы браться, за какие — нет, а когда и вовсе работать над собственными задумками.
Но едва ли не прекраснее всего в его новой жизни было то, что здесь, в Сайхратхе, они с Ви наконец могли быть вместе открыто, в любом месте и в любое время, когда захотят. Они посещали вместе купальни, и храмы, и даже пиры, куда их обоих ввёл Белогривка, хотя они не стремились бывать на них часто: Иннидис потому, что всегда был к ним равнодушен, а Ви не очень-то любил повышенное к себе внимание чужих людей и, в отличие от тех же Белогривки или Эмезмизена, не наслаждался им.
Зато внимания Иннидиса он порой едва ли не жаждал, и тогда льнул к нему, и бросал свои дразнящие и манящие взгляды, и лукаво улыбался, затевая любовные игры. Иннидису казалось, что его возлюбленный просто не способен не быть соблазнительным и что даже если он попытается, у него ничего не выйдет. Что ж, он готов был снова и снова подпадать под его чары, и слушать его пленительные речи, и вдыхать его пьянящий аромат, и ласкать его податливо гибкое тело, и сам отдаваться ласкам тёплых и нежных рук и губ.
— Бесценный мой, зеленоглазый, — распевно и неторопливо наговаривал ему Вильдэрин перед сном, завораживая словами, которые, словно бусины, нанизывались одно на другое. — Я хочу, чтобы мы были вместе, даже когда рухнут горы и высохнут моря, когда умрёт само время и воцарится вечность. И когда звезды и солнце погаснут на небе, твой тихий свет озарит меня, защищая от холода и тьмы, согревая душу мою и освещая путь мой…
Так Иннидис и засыпал под его сладкие речи и струнные переливы, чтобы утром снова проснуться в его объятиях и опять быть бессовестно счастливым.
ГЛАВА 21. Ви. Текерайнен. Вильдэрин
Три года спустя
Солнечный луч прокрался в комнату и скользнул по лицу Иннидиса. Тот чихнул — и проснулся.
— Доброе утро, родной, — с улыбкой сказал Вильдэрин, сидя на полу и глядя на него снизу вверх. Он перебирал и складывал в нужном порядке листы старой рукописи, которую ему доверили взять домой, чтобы починить. Почему-то делать это на полу оказалось удобнее, чем за столом или подставкой для письма.
Эти покои, где в первый месяц после приезда разместился Иннидис, очень скоро стали их общими. Комната же Вильдэрина постепенно превратилась в музыкальную, танцевальную, а также в комнату для отдыха и дружеских посиделок. Хотя кровать там по-прежнему ютилась в нише у стены, на ней уже давно никто не спал, кроме разве что нечастых гостей.
— Ви, дорогой, ты опять вскочил чуть свет? — пробормотал Иннидис сонным голосом и сел на кровати.
— Вообще-то время уже к полудню, — с усмешкой возразил Вильдэрин и аккуратно, чтобы не разлетелись, отложил листы на стол, придавив их маленькой статуэткой в виде читающего паренька из бирюзы, сделанной Иннидисом специально для него. Поднявшись с пола, он скользнул к возлюбленному на кровать и поцеловал в раскрытую ладонь. — Просто вчера ты слишком увлёкся, пересчитывая все богатства, — рассмеялся он. — Я уже засыпал, и меня убаюкивал шелест писчей бумаги.
— На самом деле я пересчитывал скорее расходы, — улыбнулся в ответ Иннидис. — Пытался понять, сколько надо завезти чёрного мёда из Эшмира, чтобы хватило до следующего корабля.
Возлюбленный неожиданно открыл в себе купеческий дар. Точнее, неожиданным это показалось Вильдэрину и только в первые дни, а затем он вспомнил, что Иннидис вообще-то ещё в Иллирине постоянно вкладывал деньги в разного рода торговые отношения и зачастую весьма успешно. А вот заниматься этим сам, непосредственно, не мог, ведь там это считалось совершенно неподходящим делом для знатного человека, а его и без того-то воспринимали как чудака.
Здесь, в Сайхратхе, на это смотрели куда проще, и Иннидис начал с того, что отправлял отсюда в Эшмир кофе и специи, а из Эшмира привозил мёд и вина. Недавно к этому перечню добавились ещё предметы искусства из разных уголков мира и бирюза из Эхаскии, хотя первую закупку этого драгоценного камня он делал исключительно для себя, для своих маленьких фигурок, одной из которых как раз и стал читающий юноша, подаренный Вильдэрину.
Если считать со дня, как они воссоединились в Сайхратхе, то уже через два с небольшим года Иннидис стал довольно удачливым и известным в столице скульптором и торговцем, содержащим три лавки. И если в первые месяцы их жизни здесь его упоминали как «того иллиринца, любовника Текерайнена», то сейчас нередко происходило наоборот, и уже о Вильдэрине порой говорили как о Черноглазике, любовнике Иннидиса Киннеи из Мадриоки. Теперь Иннидис мог позволить себе не брать рядовые заказы на статуи — только те, которые по-настоящему его заинтересовали, а в остальное время работать над своими задумками. Он уделял этому ничуть не меньше сил и внимания, чем торговле, и поэтому часто бывал занят, но для Вильдэрина всегда находил время. Вильдэрин же в свою очередь никогда не отказывался позировать, если это было нужно Иннидису, и получал от этого неизменное удовольствие.
Он теперь гораздо больше времени проводил в книгохранилище, переписывая и латая рукописи, чем лицедействуя. И хотя по-прежнему любил перевоплощаться в разные образы, но очень уж его тяготили и раздражали связанные с этим назойливые взгляды вне сцены и любопытство к его обыденной жизни со стороны чужих людей. Чем-то они неуловимо напоминали о временах, когда он был рабом для утех, а господа оглядывали его в дворцовых коридорах, оценивая как возможное приобретение. Он же обязан был улыбаться и опускать взгляд. Раньше он воспринимал такое отношение к себе как должное, иногда даже чувствуя себя польщенным, но сейчас, спустя несколько лет после того, как милосердный Иннидис подарил ему свободу, оно казалось неприятным, а собственная реакция тех дней выглядела странной, неестественной и даже вызывала у него некоторое презрение. Это было тяжело, относиться так к себе былому и стыдиться своего поведения, а потому он не любил и избегал вспоминать о прошлом.
Теперь Вильдэрин реже участвовал в дворцовых представлениях, которые не считались обязательными, к тому же на его место всегда находились другие желающие. Он по-прежнему оставался служителем Унхурру в храмовых зрелищах и даже танцевал там, но если вставал выбор между представлением в очередном дворце и тихой и вдумчивой работой в книгохранилище, обычно выбирал второе. Это приносило меньше денег, но не настолько, чтобы подобный выбор стал болезненным.
— Схожу на кухню, — сказал Вильдэрин, снова целуя любовника и поднимаясь с кровати, — приготовлю нам наши напитки. А ты пока просыпайся и приходи в себя.
Это оставалось их неизменным обычаем — при пробуждении Иннидиса, который обычно вставал позднее, вместе пить кофе и горячий мёд. И как раньше и всегда, Вильдэрин готовил их сам, не обращаясь к прислуге, и это также было частью ритуала. А уж лучшего кофе и свежайшего мёда у них теперь всегда было в избытке благодаря купеческим делам возлюбленного.
Поначалу, только-только освоив сайхратский, Иннидис занялся помимо скульптуры ещё и торговлей, чтобы позаботиться о будущем Аннаисы, которая по злой насмешке судьбы осталась почти ни с чем из-за разрухи в Иллирине. Очень скоро, однако, он увлёкся этим по-настоящему. Глаза у него горели, когда он рассказывал о каких-нибудь новых путях или говорил о картине, фигурном подсвечнике или искусной статуэтке, которые удалось найти одному из его людей.
А месяц назад случилось почти чудо: Хатхиши в своём Тронте вдруг встретила управителя Ортонара, который управителем, разумеется, уже не был и перебивался случайными заработками. Она отправила его к их с Иннидисом дому. У Вильдэрина до сих пор появлялась на губах улыбка при воспоминании о той радостной встрече.
