Это длилось около минуты.

Мы стояли, затаив дыхание, не в силах отвести взгляда, заворожённые и напуганные одновременно. А потом — будто кто-то дал команду — эти трещины начали осыпаться, исчезать, растворяться в воздухе, оставляя за собой только следы света и пустоту.

Вскоре небо вновь стало прежним.

Я поставил Еву на землю. Она всё ещё тяжело дышала, но стояла на ногах. Я чуть отступил, дав ей опереться на Лорена. В стороне, у обломков, Юна тихо заговорила с ним — их голоса были приглушёнными, но живыми. Они были живы. Мы все были живы.

Я же сделал шаг назад, прочь от них.

— Ты сделал это. Ты отомстил! — прозвучал голос Тени, ликующий, сильный, как рев ветра. — Он мёртв. Ты победил.

Слова будто били по внутренностям. Вместо радости — только опустошение. Вместо торжества — звенящая слабость, как будто всё, что держало меня на ногах, исчезло вместе с Веларием.

Я упал на колени.

Не от боли. Не от ран. От пустоты.

Всё тело затряслось. Сердце билось глухо, будто в другом ритме. В голове — ни одной связной мысли. Только одно: он улыбнулся мне. Когда умирал — он улыбнулся.

— Эй, — голос. Я узнал его сразу. Лорен. Он подбежал, остановился рядом, опустился на корточки. — Что с тобой? Максимус?

Я поднял на него взгляд. Тяжело. Будто под водой.

— Он… — выдохнул я. — Он улыбнулся. Когда умирал.

Лорен побледнел. Его рука сжалась в кулак.

— Нужно… нужно проверить город… — прошептал я и попытался подняться.

Ноги не слушались. Всё поплыло. И прежде чем я понял, что падаю — сознание исчезло…

***

Я проснулся не сразу. Меня разбудил не звук, не движение — нет. Я проснулся от ощущения, что живу. Первым было дыхание. Затем — боль. Она вернулась вместе с телом. Сразу и везде. Противная, глухая, упрямая.

Я попытался пошевелиться, но тело тут же взбунтовалось. Рёбра — как будто срослись неправильно. Грудная клетка словно натянулась изнутри, отзываясь колючей ноющей волной на каждую попытку вдохнуть слишком глубоко. Я выдохнул — медленно, осторожно, с хрипом. Жив. Болит — значит, жив.

Темнота была почти абсолютной. Небо над головой — без единой звезды, словно чернила, разлитые по всему горизонту. Лишь дрожащий свет костра отбрасывал хрупкие языки огня, рисуя на стволах деревьев пляшущие тени. Я увидел её.

Юна сидела ко мне полубоком. Молча. Её лицо освещалось всполохами пламени — одно из тех лиц, что не теряют силы в тишине. Она подбрасывала в костёр тонкие веточки, как будто боялась, что, если он погаснет, исчезнет нечто важное, едва удерживаемое между жизнью и сном.

Вокруг было так тихо, что слышно было, как хрустят сучья. Где-то вдалеке крикнула ночная птица, и её голос тут же утонул в бездонной темноте леса. Воздух пах дымом, мокрой листвой и чем-то ещё… чем-то человеческим. Присутствием. Её присутствием.

Я не сразу заговорил. Просто лежал, глядя на то, как огонь играет на её волосах, превращая их в синий металл. Каждый её жест был будто отрепетирован сотнями вечеров одиночества — неторопливый, точный, будто сама она была частью этого леса, этой ночи, этого молчания.

Я не знал, сколько прошло времени. Минуты, может быть, час. Но я не хотел торопиться. Потому что впервые за долгое, очень долгое время — тишина не давила. Она была рядом. И этого было достаточно, чтобы ночь не казалась такой чёрной.

— Ты уже проснулся? — Юна увидела как я ворочаюсь и с искренним интересом уставилась на меня.

— Где Лорен? — голос вышел хриплым, как будто я выговорил эти два слова ржавым гвоздём изнутри. Гортань отозвалась болью, как будто давно отвыкла говорить. — И Ева?

Юна не ответила сразу. Она сидела неподвижно, как тень, стиснув колени руками. Веточка в её пальцах медленно превратилась в уголь, и лишь когда он рассыпался на части, она шевельнулась. Подбросила в огонь другую, уже заранее подготовленную, и только потом ответила — коротко, без лишнего.

— Отправились в город. За помощью. Вдвоём. Я сказала им, что останусь.

— Сама? — переспросил я. Больше потому, что нужно было что-то сказать. Звук собственного голоса придавал телу вес, делая происходящее менее... хрупким.

— Не оставлять же тебя одного, — она сказала так, будто это само собой разумеющееся. Как будто сидеть рядом с полумёртвым человеком в лесу, среди тишины и следов боя — это привычно. Как будто так должно быть.

Повисло молчание. Не тяжёлое, не обидное — нет. Оно было тонким, как прозрачная ткань, натянутая между двумя людьми. Её можно было разорвать. Или оставить в покое, пусть развеется сама. Я не хотел рвать. Я просто смотрел на неё.

Она сидела вполоборота, и свет костра выцарапывал из темноты линии её шеи, щёк, волос, словно художник, рисующий неугасающим углём. Юна не смотрела на меня. Смотрела на огонь.

Я хмыкнул, голос по-прежнему шершавый, как щебень под подошвами:

— Для застенчивой девушки ты неплохо метаешь кинжалы.

Она не засмеялась. Только уголки губ чуть дрогнули, будто костёр тронул её кожу, и это было не больно, а просто неожиданно.

— Лиам и отец. Они... всегда говорили: "Если не можешь сказать — сделай." Так и научили. Словами ведь многое испортишь. А лезвие — оно честнее.

Слова упали в ночную тишину, как ветка в огонь: с лёгким треском, но без искр. И остались. Застыли между нами.

Я кивнул. Не из вежливости — потому что понял. Потому что это было правильно. Иногда лезвие действительно честнее. Я бы сам сейчас многое отдал за одно острое, чёткое движение, вместо всех этих неясных, жгучих слов, которые роятся под кожей.

Снова тишина. На этот раз теплее. Уже не стекло, а шероховатая ткань, к которой хочется прижаться лбом. Юна сидела, поджав ноги, спина чуть сутулилась, и было в ней что-то совсем не героическое, не возвышенное — обычное, человеческое.

В тот момент, между треском дров и глухим шорохом листьев, я подумал, что, может быть, не стоит больше ничего говорить. Не сейчас. Потому что иногда молчание — самое честное из всех признаний.

Я смотрел на неё долго. Слишком долго. Настолько, что окружающий мир начал растворяться в темноте, становясь чем-то второстепенным. Огонь трещал, словно вспоминал о себе через равные промежутки, ночь дышала глухо, ритмично, как огромное существо, спящее где-то поблизости. Лес — привычный, живой — казался теперь чужим. Даже боль в боку, напоминание о том, что я ещё не умер, казалась далёкой, словно не моей.

Осталась только она. Юна. Сидящая в тени, неподвижная, почти статуэтка. Почти богиня. Как немой вопрос, который боишься задать, потому что знаешь: один неверный звук — и всё рухнет. Вся тишина, которую вы с таким трудом выстроили между собой, станет пустотой. А в этой пустоте уже не спрячешься.

А если она уйдёт? Станет силуэтом, точкой в темноте, пятном на пламени. Если скажет, что это всё — временное. Что она осталась, потому что совесть велела. Потому что кто-то должен был остаться.

Я сглотнул. Горло саднило. Внутри — пусто, будто я сгорел изнутри, а пепел осел где-то в груди. Руки не дрожали, но только потому, что лежали на земле. Мозг подбрасывал воспоминания — обрывки фраз, взгляды, касания — как будто хотел убедить меня: «Ты не выдумал это. Она рядом. Она настоящая». И всё равно было страшно. По-настоящему.

Я не знал, зачем вообще открываю рот. Я был хорош в тишине. В одиночестве. Знал, как быть камнем. Как не пускать людей за линию. Как отвечать так, чтобы тебя не спрашивали снова. Но с ней… всё выходило не так. С ней я всё забывал. Даже страх.

— Что ты… — начал я, и слова сразу застряли в горле. Потому что голос дрожал. Потому что сердце билось в груди не как у бойца — как у мальчишки, впервые открывшего дверь в чью-то душу.

Я закрыл глаза. Один вдох. Один выдох. Короткий момент — и снова тишина. А потом — тише, чем шёпот, ровнее, чем лезвие:

— Что ты чувствуешь ко мне?

Она не пошевелилась. Даже не вздохнула. Только глаза. Глаза, в которых отражался огонь. Будто не она смотрела на пламя, а наоборот — пламя на неё. Словно сама ночь прислушивалась, затаив дыхание. Пламя дрогнуло. Свет лег на её скулу, поймал тень в уголке губ.